Скоро-скоро побегут детские ножки к елке за подарками. Скоро-скоро сядут за праздничный стол, будут поздравлять, желать наилучшего, говорить тосты, принимать гостей, кататься с горок, делать визиты и радоваться до полного изнеможения.
Пришли дни радости. Прочь печаль, прочь грусть, прочь заботы. Будь ты министр или нищий, радость открыла свои объятия. И ты открой их, подари радость ближнему своему и дальнему. Чем можешь, тем одари. Радуйтесь, люди, радуйтесь. Хоть три дня пожить так, как надо жить всегда. Без зла, в чистой радости.
Долгожданный, любимый, самый веселый и бескрайний праздник наступил. Радуйтесь!"
"Не мог Обух радоваться. Не осталось сил. Вчера вечером нашелся доктор, который согласился зашить щеку, не задавая вопросов и не сообщая в полицию. Предупредил, что ночью разойдется, придется потерпеть. Дал порошки какие-то. Сказал: явиться на перевязку через сутки. Только не предупредил, какие мучения начнутся. Не мучения, пытка лютая. Ночью Обух не заснул, глаз не сомкнул от боли. Порошки не помогали, выпил все.
Умники советовали морфий, в тайных запасах имелся. Обух не согласился. Боль, конечно, утихнет. Но ведь такая зараза: пристрастишься – и пропал. Видел он, как крепкие мужики побаловались разок и становились рабами пузырька. Быстро сгорали, как уголек. Лучше потерпеть. И Обух терпел.
Под утро стало совсем невмоготу. Он вышел во двор, скомкал снежок, приложил к повязке. Холод затягивал боль. Обух крикнул, чтоб стул принесли, сел в расстегнутом полушубке, стал замерзать.
Мороз успокаивал. Щека ныла, но терпеть можно. Обух скомкал и приложил сухой снежок.
Рынок был пуст. В праздник торговать нельзя. Во дворе чернели прилавки, ларьки и лотки, будто руины города, который сжег враг. А в душе Обуха разгорался пожар сильнее боли. Не обида, а лютая ненависть занимала все мысли. Не то беда, что изуродовали лицо, шрам останется, а мир воровской может кличку на Резаный поменять. Воровскому старшине нанесли оскорбление, которое нельзя оставить без ответа. Иначе хевра решит: постарел Обух, бояться стал, потерял хватку стальную.
Как подумают, так и жди: недалек час, когда найдется молодой и дерзкий, кто захочет его сменить. У вора пенсии нет. Исчезнет Обух в ближнем канале, и будет на Никольском новый старшина. Нельзя такое спускать.
Он терзался мрачными думами, когда во двор неторопливо вошла фигура. Господин приличного вида был в простом, но теплом пальто и шапке модного фасона. Шел уверенно, не озирался, будто знал, куда попал.
