— Когда я впервые увидел тебя, такую маленькую и беззащитную, во мне как будто что-то щелкнуло. Откуда-то взялось тепло, которого я сам не видел. Ты была очень домашней девочкой, совсем не приспособленной к детдомовской жизни. И я делал все, что мог, чтобы забрать тебя из детдома, получить опекунство, дать тебе образование, а главное, защиту. Но мне тебя не отдали.
Он замолчал, а я боялась его подгонять, чтобы он говорил дальше, чтобы не передумал.
— Опекунский совет собирался не один раз, но у нас слишком маленькая разница в возрасте, четырнадцать лет.
Мне в лицо заявили, что я начну тебя пользовать чуть ли не с тринадцати лет.
— Но это же неправда, — закрываю я руками лицо, а сердце сжимается от жалости и обиды за Тимура. — Ты бы не стал!
Тимур ничего не отвечает, а мне все еще горько из-за такой несправедливости. Не сдерживаюсь и всхлипываю.
— Не надо плакать, Доминика, ты слишком хорошо обо мне думаешь, — говорит он с такой же горечью.
— Нет, Тимур, ты…
— Они были правы, Ника, — обрывает он меня так резко, что я замолкаю.
И дальше говорит быстро, глухо, как будто боится, что у него не хватит духу договорить до конца. — Я хотел тебя. Еще когда ты там была, в детдоме, хотел. Тебе было пятнадцать, я приехал, лил сильный дождь. Ты с подружками стояла на крыльце в двух шагах от меня, промокшая до нитки. Мокрое платье облегало тело так, что мне было видно почти все. А что не видно, я додумал. И хотел тебя дико, не представляешь, как мне мерзко было. Я уехал, а ты еще долго перед глазами стояла в мокром платье.
И я потом не мог удержаться, столько раз в душе… на тебя…
— Перестань, — говорю и слышу, как у меня дрожит голос.
— Не уверен, что смог бы удержаться, если бы ты жила со мной в одном доме, Доминика, — продолжает Тимур, и в его голосе сквозит настоящая боль. — А если бы я надругался над тобой, то вскрыл бы себе вены. И теперь представь, что я чувствовал, когда нашел твой дневник.
— Но я же выросла, — шепчу, глотая слезы, — а ты продолжал меня сторониться.
И потом, когда я жила у тебя, тоже. Ты говорил, что не хочешь ни к кому привязываться.
— Я говорил правду. Мне была слишком дорога маленькая девочка Доминика и стала слишком дорогой девочка Ника, которая сбежала из ночного клуба в моем багажнике. Я много думал и пришел к выводу, что на самом деле узнал тебя на складе, неосознанно, внутренним чутьем. Меня к тебе потянуло с такой силой, что я испугался. Я боялся тебя потерять, Доминика.
