— Он сам приехал, не знаете?
— Мне сообщили, что не сам. Приехал на белых «Жигулях», но за рулем был кто-то другой. Говорят, симпатичный такой, блондинистый, высокий, лет тридцати. Вместе с отцом в больницу прошел, побыл там около получаса, потом вышел вместе с твоим молодым. Постояли около машины, поговорили о чем-то, и он уехал.
Игорь Иванович внезапно озорно улыбнулся, и его тяжелое одутловатое лицо в красных прожилках вмиг стало моложе и светлее.
— Вот что значит почти сорок лет проработать на одной территории, майор Гордеев: со мной каждый кустик разговаривает, каждая травинка, не то что медсестрички в больничках.
Я здесь с сорок пятого, как с войны вернулся — так и осел, начинал с участкового, заочно юридический окончил, потом на следствие перешел. И никакой спецаппарат мне не требуется, сам все узнаю, да еще и побыстрее, чем вы, опера. Что-то, я смотрю, лицо у тебя стало злое. Догадался, кто отца привез, что ли?
Гордеев молча кивнул, досадуя, что не справился с эмоциями и не уследил за лицом.
— И что, он — нехороший человек? Редиска? — продолжал допытываться Рыкалов.
— Смежник, — процедил Виктор. — Из тех, кто проявляет интерес к делу.
— У-у, — насмешливо протянул следователь, — и вправду нехорошо выходит. А твой молодой, стало быть, с ним вась-вась и шуры-муры? Сочувствую. Ладно, иди, документы подготовлю минут через сорок.
Спасибо начальству: выделили машину для поездки в область. Не каждый день так везет, могли бы и на электричке отправить, служебных автомобилей на весь оперсостав не хватит.
Понятно, что это не руководители такие добрые, а дело на контроле в высоких инстанциях. Ну, как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок.
Но Коля-то каков! Решил снюхаться с Носилевичем, с утра пораньше доложил ему, что Аллу Муляр нашли. Зачем? Для чего он полез поперед батьки? Решил выслужиться? Ради чего?
Гордеев и сам понимал, что задает себе глупые вопросы. КГБ — власть. Уважение, почет, страх. Корочки, которыми так соблазнительно посверкать и увидеть, как перед тобой немедленно открывается любая дверь и расцветает угодливой улыбкой любое самое угрюмое лицо.
Эх! Такой хороший парень — а все равно дал слабину.
Родители Аллы Муляр сидели на скамейке у гардероба и беспомощно смотрели в сторону двери, за стеклом которой маячила приземистая женская фигура. Все ясно, их не пускают: посещение больных в палатах разрешено с четырех до семи вечера, а в интенсивную терапию вообще нельзя никому, кроме медперсонала.
