Тому, кому так и не смогла сказать вслух, что же она чувствует на самом деле. И, видимо, уже не скажет. Но это и к лучшему. Да. Она всё же смогла улыбнуться. Но в этой улыбке растворилась вся печальная безысходность этого мира.
— Ты никогда не сделаешь чего-то подобного. — она говорила это тихо, но замерший дьявол ловил каждое слово.
Такой родной и приятный голос. Любимый голос. Но он колол ему в самое сердце. В этот бесполезный кусок плоти, вдруг вспомнивший, что он еще способен любить.
— Ты только думаешь, что ты самый ужасный дьявол… но ты совсем не такой.
Она невольно нервно всхлипнула, и тут же отвела взгляд обратно к Мари. Тело её всё напряглось, ладонь сжала кристалл сильнее, и по образовавшимся нитям энергия побежала ещё быстрее, ещё ярче. Будто Ева боялась, что она может передумать, видя скованное болью лицо Райнхарда. Будто боялась, что её душа не выдержит и даст слабину. Но ей нельзя сомневаться. Выбор, который она делает, верный. Только так она сможет снова дать своему солнцу возможность сиять без шанса опять опоздать.
Опоздать уже навсегда.
Она пойдет до конца.
Это так больно, так мучительно больно для них обоих…
Но это правильно.
Он поймет её. Когда-нибудь обязательно поймет и простит. Ведь она искреннее верила, что он не тот эгоистичный и черствый подлец, каким хочет себя считать. И когда его всё ещё живая душа переболит, когда он смирится с тем, что его каменное сердце всё-таки способно на чувства… он всё поймет.
Омываемый дождем, насквозь промокший и разбитый на тысячи осколков, Райнхард едва устоял на ногах от осознания, что даже подобный его грязный и мерзкий выкрик не сработал.
Не осталось ничего. Он просто не знал, как остановить её.
— Не надо. — сжимая до боли челюсть, мучительно простонал он тише. — Пожалуйста, одумайся.
Но энергия продолжала перетекать от Евы к телу Мари. Он буквально видел, как её итак тоненькие ручки начинают становиться ещё тоньше, как грудная клетка вздымается как-то дергано, не из-за рыданий, а потому что дышать становится тяжелее.
Видел, как она едва покачнулась, теряя равновесие, но снова уверенно выпрямилась.
Она увядала.
Она умирала.
Прямо у него на глазах."
"И он, наследник одного из великих, не мог со всей имеющейся у него силой и властью просто спасти эту глупую, слишком добрую, но отчего-то так полюбившуюся ему смертную девчонку. Она со своим светом ворвалась к нему в душу. Нет, он сам слепо впустил её туда.
