"
"Полковник Вайскопф, разумеется, обратил на это внимание: и на саму улыбку, и на то, какой она была. А была она, по мнению полковника, явно не соответствующей моменту: легкой, беззаботной, даже отчасти детской. Это полковника удивило, но он тут же нашел такой улыбке объяснение. Подобная улыбка обычно бывает у двух категорий людей: у наивных, простых и чистых душою личностей или же у отъявленных мерзавцев. Да-да, отъявленные мерзавцы также умеют улыбаться легко и по-детски — такой вот, стало быть, психологический парадокс.
После короткого размышления полковник пришел к выводу, что сидящий перед ним перебежчик именно мерзавец, и никто более. Здесь все было просто: личность с чистой душой не побежит сдаваться врагу, такой человек скорее умрет, чем сдастся. Правда, присутствовало у полковника некоторое сомнение в том, что здесь что-то не так, что-то нечисто, что все это какая-то непонятная полковнику игра. Но он с досадой прогонял от себя такое сомнение. Полковник не видел и даже не предполагал сути и смысла такой игры, а коль так, то, по его мнению, никакой игры здесь нет и быть не может.
Потому что если бы она присутствовала, то полковник, без сомнения, ее заметил бы. Учуял бы. Играющий человек — всегда фальшивит, а коль так, то и заметить это несложно. Особенно человеку, вооруженному психологическими знаниями и практическим опытом, каковым считал себя полковник.
— Военная специальность? — спросил полковник.
— Разведчик, диверсант, минер-взрывник.
— Практик или теоретик?
— Диверсант-теоретик и теоретик-разведчик — это бессмыслица, — усмехнулся Лысухин.
— Как можно ходить в разведку теоретически? Как можно теоретически взорвать вражеский объект? Так что — практик. Хотя, конечно, и теоретик тоже. Не умея взрывать — как можно взорвать?
— Не боишься говорить такие слова? — прищурился полковник.
— Боялся бы — не перешел к вам, — пожал плечами Лысухин и опять усмехнулся той же самой усмешкой.
— Мы можем тебя расстрелять, — сказал полковник.
— Меня и там могли расстрелять. — Лысухин указал рукой куда-то вдаль.
— А уж погибнуть в бою я мог семь раз в день. А то и все десять.
— Для чего ты перешел к нам? — спросил полковник.
— Ну, — усмехнулся Лысухин, и на этот раз усмешка у него была совсем другой — жесткой, будто звериный оскал. — Есть у меня на то основания…
— А точнее?
— Точнее спросите у моего отца, расстрелянного большевиками, — ответил Лысухин. — Или у тех большевиков, которые сожгли наш дом. Я помню: и расстрелянного отца, и сожженный дом.
