— Не стреляйте! — по-русски закричал Воробей. — Не стреляйте! Не стреляйте!
И с высоко поднятыми руками он пошел в сторону полицаев. От волнения и страха он позабыл, что лучше в данном случае кричать эти слова не по-русски, а по-немецки.
— Пошел наш гонец! — процедил сквозь зубы Лысухин и посмотрел на Старикова. — Ну, подождем, коли так. Эх, как же мне жаль, что нет сейчас у меня такого права — прикончить эту гниду! Что ж, пускай поживет… Все равно скоро сдохнет. Такие не имеют права жить. Ты-то как?
— Нормально, — ответил Стариков.
— Подсоби, я тоже хочу посмотреть… Со связанными руками неудобно…
Полицаи не стреляли. Но и навстречу Воробью никто из них не пошел. Наоборот, все они мигом попрятались, кто в вырытом неподалеку окопчике, кто за сложенными штабелем мешками с песком, — и с настороженным любопытством выглядывали оттуда, наблюдая за приближавшимся к ним Воробьем. В таких действиях полицаев имелся резон: а вдруг этот неизвестный человек с поднятыми руками — партизанский провокатор? Они, значит, опрометчиво побегут ему навстречу, а из недалеких кустов тут же раздастся пулеметная очередь…
И только когда Воробей приблизился к полицаям вплотную, кто-то из них ухватил его за шиворот и уволок за штабель из мешков, набитых песком.
Какое-то время там ничего не происходило — вернее сказать, Старикову и Лысухину ничего видно не было. Но вскоре из-за мешков во весь рост поднялся Воробей и призывно замахал руками. Это был сигнал для Лысухина и Старикова: идите, мол, сюда, вас здесь ждут.
— Что ж, пошли, коль так, — вздохнул Лысухин. — Где наша не пропадала!
И он первым выбрался из канавы. Затем выволок оттуда связанного Старикова. Делал все это Лысухин демонстративно, не торопясь, чтобы полицаи все хорошо видели и прониклись значимостью момента. Вот, мол, в плен сдаются важные люди — прибывшие аж из самого штаба Красной Армии. Оружие Стариков с Лысухиным оставили в канаве — сейчас оно было им без надобности. Сейчас у них было другое оружие, незримое…
Глава 11
Какое-то время полицаи с молчаливым, опасливым подозрением смотрели на Лысухина и связанного Старикова.
Стариков изо всех сил делал вид, что ему худо, несколько раз он порывался упасть на землю, и если бы не поддержка Лысухина, то обязательно упал бы.
— Ладно, комиссар, можешь сесть на землю, коль желаешь! — проворчал Лысухин, неприязненно косясь на Старикова. — Сдалась мне такая радость — поддерживать тебя.
