Вот что мы предлагаем…
* * *Разговор о легендах и обсуждение всех нюансов, связанных с таким тонким делом, занял немало времени и всех изрядно утомил. Когда с легендами было покончено, полковник Корчагин предложил сделать перерыв.
— А и вправду! — согласился Лысухин. — А то у меня от всех этих премудростей просто голова кругом! А ведь еще, чувствую, это не весь разговор. Далеко не весь! Хотя бы потому, что у меня имеется целая куча всяких вопросов…
Выйдя из помещения, Стариков молча отошел в сторонку и закурил.
Лысухин подошел к нему.
— К тебе, — сказал Лысухин Старикову, — у меня имеется индивидуальный вопрос. Как ты думаешь, по какой такой причине на это дело выбрали именно нас с тобой? Ведь должна же, я так думаю, быть причина. Этот замаскированный дядька, мыслится мне, дюже умный. А умные люди без причины ничего не делают. Ну так отчего именно мы с тобой?
— Единство и борьба противоположностей, — не сразу ответил Стариков.
— Чего? — не понял Лысухин.
— Разные мы с тобой, вот чего, — пояснил Стариков.
— Оттого именно нас и выбрали. Что-то лучше получится у тебя, что-то — у меня. А вместе — готовая картина. А вот если бы мы с тобой были одинаковы, то картина получилась бы неполной. По крайней мере, мне это так представляется.
— Вот оно что, — в задумчивости вымолвил Лысухин. — А ведь и вправду… Ну, я же говорю, что тот замаскированный дядька — человек шибко умный. А я — отправил его в пешую прогулку по маршруту… А с другой-то стороны — как и не отправить, коль тебе предлагают такое свинство.
Сдаться добровольно в плен, понимаешь ли!..
Они помолчали. Вечерело. Был май месяц, можно сказать, самый исход весны. Но безрадостной и квелой была весна в сорок третьем году. По крайней мере — в тех краях, которые на штабных оперативных картах значились как подступы к Белоруссии.
— Ты боишься? — спросил Лысухин.
— Чего именно? — глядя куда-то вдаль, уточнил Стариков.
— Ну, того, что нам с тобой предстоит. Как-никак — фашистский плен… Мало ли? Нет, оно, конечно: коль такое дело, то я готов.
Правильно говорит тот замаскированный дядька: война — она бывает разной. Но видеть вблизи фашистские рожи… Мало того, кланяться им, подчиняться, заглядывать в их подлые глаза… А ведь придется! Вот чего я опасаюсь! Опасаюсь, что не выдержу и вцеплюсь зубами в какую-нибудь фашистскую глотку. Ты-то сам этого не опасаешься?"
"— Мне кажется, что на войне следует опасаться только одного — пули, — пожал плечами Стариков. — Потому что пуля невидима.
