Этот вопрос означал, что не напрасно Лысухин вместе со Стариковым подвергали сейчас свои жизни просто-таки немыслимому риску, что они, как бы ни сложилась их дальнейшая судьба, а сдвинули с места непосильную глыбу. Отныне все зависело уже не столько от них, сколько от самих заключенных — поверят ли они в то, что на далекой и, казалось бы, навсегда утраченной ими Родине кто-то о них помнит, переживает, желает им спасения. Вот даже прислали в лагерь спасителей…
Помнил Лысухин и свой ответ.
— Что вам делать? — переспросил он.
— Записываться в диверсанты либо в каратели. Лучше, конечно, в диверсанты, потому что диверсантов рано или поздно отправят в советский тыл. А уж там-то сдаться проще простого. А с паролем и того проще. Но всех-то в диверсанты, конечно, не возьмут. Значит, записывайтесь в каратели. Сдадитесь партизанам. Они тоже в курсе… Главное, ничего не бойтесь. Помните, что это ваша единственная возможность оказаться на свободе. Так что агитируйте тех, кому доверяете. А те пускай агитируют других. И получится у нас лавина… Да, а когда будете сдаваться, то не забудьте пароль.
Скажете «Привет от иволги», и все для вас будет замечательно. А обо мне забудьте. Вот прямо-таки нет меня в лагере в моем настоящем обличье! А есть инструктор по взрывному делу Лысый. Сволочь и изменник.
— Мы-то, допустим, выберемся таким способом из лагеря, — сказал на это один из заключенных. — А как же ты?
На это Лысухин лишь усмехнулся и махнул рукой. Потому что он и сам не знал, как выберется из концлагеря.
Глава 22"
"На следующее утро перед заключенными, как и обычно, произносились агитационные речи.
На этот раз говорили Стариков и Лысухин — так распорядился майор Литке. Ради такого случая он самолично прибыл на утренний развод, стал в стороне и с отсутствующим видом принялся наблюдать за традиционным действом. Было непонятно, для чего Литке совершил такой демарш: то ли он в чем-то подозревал Старикова и Лысухина, то ли руководствовался какими-то другими соображениями, то ли просто решил развлечься.
Но факт оставался фактом: вот понурый строй узников, вот перед строем Лысухин и Стариков, а вот в стороне с непроницаемым лицом — майор Литке.
Первым перед заключенными говорил Стариков. Говорил он в общем и целом то же самое, что много раз говорили до него и другие агитаторы. Ну а что он еще мог сказать, коль все уже было говорено и переговорено?
Затем речь произнес Лысухин. Он был краток.
— Братва! — сказал он. — Не желаю я произносить перед вами никаких речей.
