– Предлагаю убрать его без лишних шума и пыли. Организовать несчастный случай я сумею. Так всем будет спокойнее: и ему, и нам. – Лицо Гигина оставалось непроницаемым, как валун ледникового периода.
– А по-другому нельзя? – тихо спросил губернатор.
– Никак нельзя, – отрезал Гигин. – Вот и Машлак, думаю, меня поддерживает.
– Вполне.
Бекетов еще колебался. И не потому, что был человеколюбив. Пепел сгоревших на пожаре не стучал в его сердце. Просто ему не хотелось быть втянутым в откровенное убийство, стать одним из заказчиков.
И тут подал голос Точилин. Он вздохнул, расправил плечи и поднялся во весь рост. Фуражку смял в руке.
– Если кто-нибудь Даргеля хоть пальцем тронет, тому не жить, – хрипло проговорил он.
И этот хриплый голос проник в сознание каждого из собравшихся. Всем стало понятно, что полковник говорит абсолютно серьезно и слова его – не пустой звук.
– Ты чего, Серафим Прокопович? Съел чего-то не то? – испугался Радьков. – Я понимаю, день у тебя трудный выдался. Ведь мы это так, просто варианты прокручиваем.
Еще ничего не решено, а ты уже в бутылку лезешь.
– Еще раз повторяю для непонятливых: тот, кто его тронет, и трех дней не проживет. У меня дочь сегодня в лесу, возможно, погибла во время пожара. Не знал, что она с внучкой к матери в деревню собралась. Пошла с подругой к озеру и не вернулась. А на нашей базе в гаражном боксе восемьдесят два неопознанных обгоревших тела лежит. И одно из них, не дай бог, принадлежит моей дочери. А я не знаю, какое. Тебе, Радьков, этого не понять – у тебя своих детей нет.
– И полковник покачал перед носом губернатора выпачканным в саже пальцем. – А Даргель с Беспалым мою внучку спасли, сквозь огонь из поселка вытащили. И сами чуть не сгорели. Понятно теперь, чего я не то съел?
Точилин смолк, медленно переводил взгляд. Все замолчали, опускали глаза. И вновь зазвучал хриплый голос:
– Все, хватит. Достаточно я в вашей компании замарался. Деньги от меня вы получите. Но в остальном теперь я сам по себе. Больше никакие ваши фабрики спасать не буду.
Я, в конце концов, присягу давал.
Точилин собирался сказать, что давал он присягу народу. Но язык не повернулся выговорить это слово, хотя раньше легко произносил высокопарные фразы про честь и долг, не вникая в их смысл. Теперь же язык прилип к нёбу. Слово обрело смысл, а потому и не хотело выговариваться. Точилин чувствовал себя последним негодяем, хоть и раскаявшимся. Да и «метать бисер» перед этими людьми был не намерен.
– Как сумею, вину свою искуплю.
