Ларин поправил на плече сумку, пересек променад, стал ногой на парапет и спрыгнул на пляж. Огни курортного города остались сзади. Огненной змейкой извивались желтые фонари вдоль променада, лилась, смешивалась музыка из уличных кафе. Сухой песок пляжа пересыпался под кроссовками. Андрей снял их, взял в руку и зашагал к морю босиком. Пляж тонул в темноте, впереди серебристыми вспышками пены и шумом волн напоминало о своем существовании море.
Почти у самой воды на забытом лежаке сидела женщина.
– Маша? – позвал ее Ларин.
– Тебя только за смертью посылать. Так любила говорить моя бабушка, когда я шла в магазин за продуктами, а возвращалась только к ужину.
Ларин сел рядом на лежак. Маша смотрела на него.
– Может, все-таки скажешь, как все прошло? Это Машлака увезла полиция?
– Его самого, за убийство Радьковой. Я не воюю с женщинами, но иногда просто не мешаю тем, кто воюет с ними. Есть еще такое хорошее слово, которое прижилось в русском языке, – экстрадиция. Думаю, она, родимая, его и ждет. Сидеть в евросоюзовской тюрьме для него слишком мягко и гуманно.
А вот русская ментовская зона с ее порядками – то, что надо. Чекистов там не любят.
– А ты там сидел?
– Я знаю, о чем говорю.
– Как ты думаешь, Дугин сильно разозлится, узнав, что мы без его приказа отправились в Барселону?
– Он всегда моделирует ситуацию на три хода вперед, чем и силен. Поэтому мне кажется, он даже не удивится, когда мы отдадим ему вот это.
– Ларин поставил на лежак ноутбук и бросил на крышку инкрустированную стразами флешку.
– Неужели от нас с тобой ничего не зависит? – в голосе Маши прозвучала неудовлетворенность.
– Пока мы работаем на Дугина, да.
– Значит, это надолго. Я не хотела бы от него уходить.
– А он и не позволит."
