— Что ж ты не сказал, что у тебя шаром покати? — сокрушалась Натка, осматривая более чем скромные запасы. — Я бы у Лены хоть колбасы и яиц захватила!
— Прости, солнце, совсем замотался, забыл.
Натка разогрела пиццу в микроволновке, но и скудного ужина не получилось, потому что Сенька, испытывая найденную на новом месте зажигалку, случайно подпалил занавеску на окне. Натка бросилась ее тушить — водой, ногами, с визгами-воплями, — но занавеска сорвалась с окна и обгорелым концом упала в пиццу, отчего та стала вонять синтетикой и приобрела неприятный вкус.
— Он часто так делает? — сухо поинтересовался Влад, не принимавший участия в тушении занавески.
— Бывает, — всхлипнула Натка. — Хочешь, я ему ухо надеру?
— Не стоит, — поморщился Влад. — С детьми надо уметь разговаривать.
Разговаривать он, правда, с Сенькой не стал, видимо, это было запланировано на будущее.
К ночи у Сеньки поднялась температура — тридцать восемь и пять. Он лежал на диване красный, несчастный, его колотило в ознобе под двумя одеялами.
— Наверное, надо «Скорую» вызвать, — щупая лоб сына, обеспокоенно сказала Ната.
— Все дети болеют, — пожал плечами Влад. — Пойдем спать, солнце, к утру у него все пройдет.
— Не уходи, мам! — заканючил Арсений.
— Будь мужчиной, Семен! — прикрикнул на него Влад. — Я в твоем возрасте не ныл и не мамкал!
Сенька жалобно заскулил, отвернулся к стене и накрылся одеялами с головой.
— Может, за жаропонижающим сбегать? — спросила Ната, чувствуя, как от жалости к сыну к горлу подступает ком.
"
"— Травить ребенка таблетками? — возмутился Влад. — Только через мой труп. С утра начнем холодные обливания.
Ната с восторгом подумала, как он прав! Химия — это отрава, закаливание — вот путь к здоровью. Через несколько месяцев Арсений станет закаленным, воспитанным мальчиком. Ведь у него перед глазами будет пример настоящего мужчины.
— Я люблю тебя, — обняла она Влада.
— А я тебя обожаю, солнце…
* * *Никита запретил себе думать об этом.
Не было белых тюльпанов, не было томительного ожидания у подъезда, не было растерянного, но в то же время немного ироничного взгляда Лены и этого холеного хмыря в белом костюме, который держал ее под локоть… Ничего не было.
И тем не менее под ложечкой ныло как после запрещенного удара.
Дома он позволил себе заглушить боль двумя рюмками коньяка и органной музыкой Баха, которую включил на полную мощность, несмотря на поздний час.
Он так и заснул на диване, одетый, под жизнеутверждающий орган.
