– А как же я, Лахлан? Вам плевать и на…
Он схватил ее прежде, чем она успела договорить, и притиснул спиной к стволу дерева. Видит Бог, он не хотел, предпочел бы держаться подальше, но она продолжала давить на больные места. Все, с него хватит: больше он терпеть не намерен.
Он навалился на нее, грубо ткнув членом между ног.
– Вы хотите знать, чего я хочу, Белла? Вот чего. Хочу так сильно, что у меня мутится рассудок. Хочу сунуть язык вам между ляжек и лизать, пока вы не кончите мне прямо в лицо.
Она ахнула, а он злобно усмехнулся.
– Поэтому, если вы не готовы встать на колени и обхватить его своими чудесными губками, оставьте меня в покое, черт возьми!
Ей следовало послать его куда подальше: именно этого он от нее и хотел, – но Белла никогда не делала того, что от нее ждут. Напротив, она довольно улыбнулась, как будто поняла его, что, конечно, было невозможно, потому что Лахлан и сам себя не понимал."
"– Кажется, я слишком близка к истине? – Ее насмешливый тон приводил его в ярость.
– Но как бы вы ни грубили, вам меня не испугать.
Его глаза потемнели. Да что она себе вообразила, черт возьми! Все, терпение лопнуло: он ее предупреждал. В ее губы он впился с необузданностью дикаря.
Глава 15
Белла зашла слишком далеко. Может быть, таково было ее намерение с самого начала. Этот жар, эта страсть, это безумие слишком долго томили их обоих. Она устала с ним сражаться.
Что могло ее остановить? Бьюкен мертв. Ее долг перед ним – если таковой вообще был – давно исполнен.
Долгое заточение, когда не знаешь, сколько пробудешь в неволе и выйдешь ли на свободу вообще, кое-чему научило Беллу, а именно: не упусти момент радости и удовольствия, если жизнь тебе его дает, – второго шанса может и не быть.
И чутье подсказывало ей, что с ним она может получить удовольствие, какого прежде никогда не знала. Она хотела почувствовать, что такое страсть, хотя бы раз в жизни, даже если между ними ничего больше не будет. Его признание не оставляло места для догадок.
Как всегда. Он никогда не говорил, что хочет от нее чего-то большего: просто удовлетворения зова плоти.
Но ведь и она не хотела от него ничего больше… разве не так?
Внешне ничего не изменилось: он оставался все тем же подонком, который признался, что предал собственный клан и убил жену, безжалостным наемником, который воевал за того, кто больше заплатит, и заявлял, что ему плевать на все. Только Лахлан, на свою беду, вовсе не был таким, каким хотел казаться.
