И вы… ваше положение, и эта карета, девица, с грязными поклепами на моего Федора, все это так недостойно!
— Не надо слов, мы были вместе и будем еще! Когда любишь — все достойно!
Он обхватил ее, сорвал одежды, она яростно сопротивлялась, теряя заколки и пуговицы. И была в этой ярости еще прекраснее. Расцарапала Лерхе щеку, он на это уже не обращал внимания, овладеть, несмотря на все преграды! Добиться своего! Тугое, жаркое, прекрасное тело. Карета вздрагивает на ухабах, ах, сиденье тесно, одна нога Акулихи то и дело соскальзывает.
Это досадные препоны на не очень длинной дороге к блаженству.
Вот она, вся разхристанная, с искусанными в кровь губами. Свист полозьев, рывок!
Карета остановилась. Дверца распахнулась. Акулиха увидела лица своего кучера Игната и мужа Федора. Она ахнула и потеряла сознание.
Герман Густавович, хоть и не сразу, пришел в себя и закричал:
— А ну, вон отсюда!
— Вяжи его, Игнатушка! — тихо сказал Федор Акулов, сияя гневными голубыми глазами.
— Я губернатор!
— Сволочь ты, а не губернатор! Вяжи, Игнат!
Теперь, постыдно бессильный, Лерхе лежал на полу кареты.
Акулов наступил ему сапогом на горло. Игнат сел на облучок и повернул карету на Сухоозерный, где жили Акуловы.
Все устроил именно Игнат. Когда он увидел, что какая-то девка заманила его госпожу в неизвестную карету, он помчал домой за Федором Ильичом. Им повезло, они настигли карету на пустыре на Песках, подскакали, оглушили и сбросили в снег кучера. А теперь везли в свой дом странную добычу.
Акулов велел подъехать к черному ходу, сходил, принес новое меховое манто, завернул в него Елизавету Васильевну, отнес в спальню, сказав слугам, чтобы не беспокоили заболевшую хозяйку.
Все это время Игнат придерживал в карете связанного губернатора.
Вернулся Федор, сел в карету, сказал Игнату:
— Теперь завези нас в каретник."
"Заехали в каретник, где пахло ягодами, душистым сеном. Федор Ильич выдернул господина губернатора из кареты и бросил на пол, взял в руки самый жильный кнут и сказал:
— А ну, Игнат, сними-ка с его превосходительства штаны…
Через какое-то время Германа Густавовича привели в достойный вид.
Натянули штаны, почистили платье, даже царапину на лице запудрили искусно. Сунули в карман часы-брегет, наигрывавшие песенку: «Ах, мой милый Августин!»
Потом, не Игнат, а другой кучер, отвез связанного Лерхе к черному ходу его дома. Только тогда развязал он и выпустил Лерхе из кареты. Мигом вскочил на сиденье, ударил кнутом по лошадям.
