Высокий, сухой, с начавшими седеть рыжими волосами, король Луциус на мгновение поднял блеклые голубые глаза на вошедшего, задержал взгляд на его лице, чуть нахмурился, но милостиво кивнул ему в ответ на поклон и приветствие, и продолжил читать бумаги. Выражение лица Его Величества было несколько брюзгливым, и Кембритч, стараясь не ухмыляться, вспоминал, как его мать сравнивала Луциуса с унылой собакой. «Чистый бассет-хаунд, — говорила она, — а ведь в молодости был весьма и весьма».
Люк, подавляя неуместную веселость, молчал, оглядывая кабинет.
Небольшой, душный, с маленьким окном. Тяжелая и темная дубовая мебель с резными гербами, глубокий камин с широкой трубой, выложенной белой плиткой с лазурной росписью, шкафы, кресла. Весь этот доисторический хлам сдать бы в музей, но ведь традиции. Традиции для Инландеров — это все. Да и весь Глоринтийский дворец производил гнетущее впечатление — темный, с небольшими помещениями, длинными гулкими коридорами со старым паркетом, тихими слугами.
Он никогда не любил здесь бывать. Неудивительно, что правящая династия напоминает тихих неврастеников — попробуй остаться со здоровой психикой, когда растешь в этом подавляющем складе старых вещей.
Запах табака щекотал ноздри — Его Величество никогда не курил на людях, но в работе баловался, и Люк чуть поморщился, вдохнув едкий приторный дымок — сам он не любил сигарет со сладким вкусом, справедливо полагая, что добавки только портят удовольствие.
— Кембритч, — наконец, холодно сказал король Инляндии, отложив бумаги, — приглашаю вас пройтись.
У меня к вам разговор.
— С удовольствием, Ваше Величество, — учтиво ответил виконт, и, подождав, пока Инландер пройдет к двери, направился за ним."
"— Итак, — требовательно произнес Луциус Инландер, когда они прошли в длинную портретную галерею, опоясывающую высокий холл на втором этаже, увешанную изображениями рыжих предков нынешнего короля, и медленным шагом стали прогуливаться вдоль картин, — вы знаете, о чем я хочу с вами поговорить.
— Догадываюсь, Ваше Величество, — подтвердил Люк, разглядывая королевского предка в чудовищном парике и с таким же снисходительным выражением на лице, как и у взирающего на виконта монарха. Черт бы побрал этого тха-охонга, позволившего Луциусу навязать ему долг жизни.
— Речь пойдет о долгах, — вторя его мыслям, продолжал Луциус отстраненно, поглядывая вниз, в холл, через темные перила, — давних и новых.
