– Не знаю, – чуть слышно призналась я. – Я годами закрывала глаза на то, насколько… радикально они настроены. И как мало вещей, перед которыми они остановятся.
Поморщившись, Бриана ничего не ответила. На мгновение мы замолчали, и между нами повисла тишина, тяжкая от тревоги за подругу.
– Они не причинят ей вреда, – затем твердым голосом произнесла Бриана. – Лира для них – рычаг давления. Пока они считают, что она будет им полезна, ее не тронут.
Хотя бы это, наверное, правда. Родители ничего не делали по велению прихоти.
Они думали и действовали стратегически. Так что, какую бы цель они ни преследовали, похитив Лиру… для этого она нужна им живой, иначе она уже давно была бы мертва, и об этом уже знал бы весь город. И тем не менее тяжелый камень, давящий мне на солнечное сплетение, так никуда и не делся.
– Ты как, готова к грядущей пресс-конференции? – сменила тему вампирша. – Весь дворец об этом говорит.
У меня вырвался безрадостный смешок.
– Вот здорово. Нет. Я вообще не готова.
– Тебе ведь и не нужно ничего говорить, – успокоила она меня и взяла под руку.
– Идем, буду тебя отвлекать, пока не начнется пресс-конференция. Все быстро закончится, не беспокойся.
Я не сопротивлялась, когда Бриана повела меня дальше в глубь сада, однако отвлечь меня ей так и не удалось. Да и как после всего случившегося? Впервые голова у меня забита столькими вещами. Но как бы мне ни хотелось ей поверить, я сомневалась, что в ближайшие пару недель хоть что-то быстро закончится. Особенно то, что требовало участия Бенедикта.
БЕНЕДИКТЗал под нами забит до отказа. Об этом свидетельствовал гул голосов, который пробивался до галереи, где мы находились, и нависал над нами, как фоновый шум. Напоминало бормотание зрителей в театре перед началом спектакля – с одним существенным отличием.
Даже в таком беспорядке преобладал определенный тон. Иногда в голосах проскальзывало волнение, иногда предвкушение, иногда расслабленность.
Здесь же в толпе поселилось беспокойство, которое постепенно овладевало и моим телом.
Оно прогрызало меня глубоко, до самых костей, и из-за него же становилось почти невозможно унять рой мыслей.
Я осмелился бросить взгляд через балюстраду. Передо мной простиралось море камер и микрофонов.
Проклятье.
Я не человек из народа. В своих решениях я исходил из того, что будет лучше для моей страны, а не из собственных интересов, но далек от того, чтобы искать за это одобрения. Или просить о понимании.
Никаких интервью.
