Я проскочила через службу безопасности и молилась, чтобы лифт хотя бы здесь работал исправно.
23:58.
Гладкий стеклянный лифт поднял меня на восемьдесят шестой этаж. Вверх, вверх, вверх, так быстро, что у меня заложило уши, а потом…
Я была там.
Полночь.
Я выбежала на открытую смотровую площадку, кожа была мокрой от пота, а сердце колотилось так сильно, что ломало ребра. В обычной ситуации мне было бы стыдно за то, как я сейчас выгляжу, но это было не самое главное.
Самым важным было найти Ксавьера.
Я просканировала крышу взглядом.
Она была почти пуста, и не зря. Обогреватели не могли противостоять ветру, который со злобной свирепостью хлестал по открытой коже, а холод был таким пронизывающим, что проникал сквозь слои шерсти и кашемира и забирался глубоко в мои кости.
Дыхание превратилось в крошечные белые струйки, когда я кружила по открытому пространству. Мое лицо онемело после одного круга, но это не шло ни в какое сравнение с ледяной струйкой, пронесшейся по моим венам после второй проверки.
Его здесь не было.
Он либо уехал, либо вообще не появлялся.
Я остановилась где-то между выходом и краем и стояла, дрожа. Я так устала, что удивлялась, как у меня еще работают ноги, а покрывало городских огней подо мной приобрело сюрреалистическое качество, словно рассыпанная звездная пыль, ждущая исполнения желания.
Если ты не придешь, я буду знать, каков твой ответ.
Я добралась сюда ровно в полночь. Если бы Ксавьер ушел после этого времени, я бы его увидела. Может, он задержался или ушел раньше по срочному делу?
Нет.
Если он сказал, что будет здесь, значит, так и было — если только он не передумал.
Я не винила его. На его месте я бы тоже передумала, потому что зачем кому-то… зачем им…
Всхлип разорвал воздух.
Я никогда не слышала, чтобы подобное вырывалось из моего горла, и мне потребовалась минута, чтобы понять, что звук исходит от меня.
Как только первый вырвался на свободу, за ним последовали остальные, и я не могла остановить их так же, как песчаная стена может остановить цунами.
В воскресенье вечером я плакала беззвучными слезами, но в этих звуках не было ничего беззвучного. Это были гортанные, грудные рыдания, такие, что эхом разносились по крыше и от чего дрожал воздух. Если бы меня кто-нибудь увидел, это было бы унизительно, но в данный момент мне было все равно.
Я испортила отношения с единственным мужчиной, которого любила по-настоящему, и мне некого было винить, кроме себя.
— Луна.
Еще один всхлип сотряс мои плечи.
