Заходила сюда война дня три назад, не позже. На опушке я остановил Сосновского.
– Стой, Миша. Напрямик идти нельзя – слишком открытое пространство. Спуск небольшой, но мы тут будем как на ладони. А если там засада, если о перебежчике знаем не только мы?"
"– Тогда только берегом, – Сосновский указал на сломанное мельничное колесо, стоявшее в протоке. – Там кустарник, и если пригнуться, то можно пройти незаметно. И до самой мельницы.
– Давай все-таки разделимся, – предложил я. – Сигнал, что приближается свой: три стука, потом два, потом один.
Будь осторожен, Миша!
Сосновский ушел по опушке вправо к берегу реки. Я еще некоторое время разглядывал рельеф местности слева, где виднелась заросшая низинка, небольшой намечающийся овражек, бугорок с высохшей на его макушке травой. Пожалуй, можно пройти незаметно, решил я. Если спуститься к низинке метров на двадцать левее. Наметив маршрут и еще раз осмотревшись по сторонам, я двинулся вдоль опушки, стараясь держаться за деревьями, чтобы меня не было видно со стороны мельницы.
Пару раз я, низко пригнувшись, подходил к крайним деревьям и внимательно наблюдал за местностью. Сосновского я тоже не видел. Можно было подумать, что он лежит сейчас в укромном месте и наблюдает. Но я уже хорошо изучил Михаила. Излишне осторожным его никак не назовешь. У него быстрая реакция разведчика, он умеет анализировать данные быстро и так же быстро принимать правильные решения. Любопытно, что в самом начале нашего знакомства, когда Платов только собрал нашу группу, я принимал Сосновского за отъявленного бабника.
Но потом быстро понял, что это только маска, пыль, которую он пускал в глаза окружающим, привычка казаться не таким, какой ты есть на самом деле, демонстрировать недостатки, странности, слабость в чем-то. И окружающие перестают принимать тебя всерьез. На самом деле Михаил был крепким профессионалом-разведчиком, несколько лет до ареста он работал в Германии, знал немецкий язык в совершенстве. А еще он имел тонкую душу поэта, умел ценить прекрасное, знал наизусть многое из стихов и русских классиков, и немецких.
Сюрприз меня ждал, когда я прошел низинку, прикрываясь зарослями черемухи, и спустился в овражек. Он был узкий и совсем не глубокий. Дождевые и талые воды нашли здесь рыхлую песчаную почву и быстро промыли себе путь к реке. Края овражка были почти отвесными, сыпучими, и поэтому трава на них не держалась. И когда я прошел метров двадцать, то буквально замер в оцепенении, с поднятой ногой, не решаясь ее опустить.
