Тогда почему его никто не ищет? Сочли убитым, или вся группа бесславно полегла?"
"Бессилие, а пуще всего обида на себя за допущенную ошибку угнетали. О себе бы как-то в отдел сообщить – что ранен и жив. Только вот как? Телефона нет, а рисковать Василиной, посылая её в ближайший отдел контрразведки, он не хотел. Она и так ради него жизнью рисковала. Теперь ухаживает за ним, как за малым дитём, кормит-поит, горшки выносит. По большому счёту – оно ей надо? Он ей не родня, да отплатить за заботу ничем не может, денег нет.
На оккупированных и освобождённых территориях был в основном натуральный обмен. Меняли продукты на вещи, ценности. При немцах в ходу были оккупационные марки, не ценившиеся ни самими немцами, ни жителями. Бо́льшую цену имели рейхсмарки, но после прихода советских войск и они потеряли свою значимость. А поскольку зарплату платили только госслужащим, то остальное население советские рубли в руках не держало.
Через несколько дней Сергей смог сам переворачиваться в постели и даже пробовал присаживаться, но голова кружилась, накатывалась слабость, и он падал без сил, обливаясь липким холодным потом.
Однако время и молодой организм брали своё, и через неделю он уже сидел в постели, спуская с кровати ноги. Потом стал доходить до стола, уставал, садился на стул и после небольшого отдыха возвращался к кровати.
Когда он осилил путь до двери, Василина сказала:
– Провонялся ты уже, меняться пора. Завтра у нас будет банный день, а то скоро вши заведутся.
Сергей и сам хотел помыться, а то кожа уже начала чесаться, да и волосы отросли.
– Василина, бритвы или станка не найдётся? Побриться бы мне.
– Это можно, от мужа станок с помазком остались. И постричься не помешает, уж больно ты страшен. Да и худ – кожа и кости.
– Были бы кости, а мясо нарастёт, – отшутился Сергей.
Он сидел у окна, смотрел на мелкий моросящий дождь и думал об отделе. Как там восприняли его исчезновение? Убитым сочли или вообще в дезертиры записали? Как он объяснится, явившись в ОКР? Что в контрразведке СМЕРШ, что в НКВД, что в разведке – политической и военной – сотрудникам полностью не доверяли.
Время было такое, подозревали всех и во всём. Чего стоили репрессии 1937–1938 годов, когда расстреливали честных, знающих своё дело и преданных партии и стране людей?
И, зная об этом, Сергей не без оснований беспокоился за свою судьбу. Да ещё угнетала неизвестность о судьбе группы, которой он командовал. Спрос за группу с него будет.
