Боюсь только, что они и взлететь-то с такого пятачка не сумеют. Знать бы наверняка, не теряли бы времени, а пробивались к фронту лесами.
Андрей ничего не ответил, молча тронул ефрейтора за плечо — мол, полежи тут, — а сам, пригибаясь, пробежал метров двадцать к ближайшему стожку. Как оказалось, находясь возле него, немцы могли видеть верх кабины самолета, а значит, вести по нему огонь. Это сразу меняло ситуацию. Поэтому держать оборону следовало не за спасительным гребнем, а здесь, на равнине. А еще лучше — у сарая.
Правда, в таком случае трудно, почти невозможно будет отходить. По заснеженной равнине, под огнем… «Невозможно!» Беркут терпеть не мог этого слова! На войне им можно прикрыть все, что угодно: трусость, нерешительность, бездарность, стремление отсидеться за чужими крестами, избегая своего.
Еще окончательно не решив, как ему поступить, капитан вдруг обнаружил, что не такое уж это село вымершее, как ему вначале показалось.
Сначала до него вдруг донесся окрик.
Потом еще один, чуть погромче. И хотя слов он не расслышал, однако сразу уловил, что это команды и что отдают их на немецком. «Ну вот, не заждались». Беркут поудобнее устроился за стожком, готовясь к бою, но село, словно вскрикнувший во сне ребенок, снова затихло.
Сквозь снежную песочницу поля медленно просачивалось время. Пять минут, десять… Иногда капитану казалось, что он действительно видит перед собой огромные часы, из которых медленно — песок со снежной крупой — вытекали минуты томительного ожидания.
Оно выдалось таким тягостно-медленным, что когда слева от сарая, на дороге, ведущей к окраине села, Андрей заметил свет фар, вслед за которым долетел треск мотоциклетных моторов, он даже не огорчился."
"«Летчик, пожалуй, был прав. Фрицы действительно провели самолет прожекторами до самой посадки», — подумалось ему, но без капли горечи. Хотя до этого несколько раз с грустью вспоминал о теплом чреве их самолетика. Он — солдат. И появился враг.
А значит, бой. Конечно, еще каких-нибудь сто пятьдесят километров, и они были бы за линией фронта! Но это уже из области мечтаний, из самой фортуны, из судьбы. А враг — вот он.
— Ефрейтор! Кирилл, — негромко позвал он. — Давай ко мне!
— Какого черта я здесь не видел? — еще издали недовольно спросил Арзамасцев, перебежками приближаясь к стожку. — Немцы вон. В селе тоже неспокойно. Отходить надо. Они там самолетик подлатают — нас дожидаться не станут.
