И крещёной, и некрещёной.
Сейчас, подъезжая по уже почти совсем освободившемуся от плотного потока машин Калужскому шоссе к Ракиткам и думая о предстоящем деле, Андрей невольно вспомнил и отца Николая. Классный был мужик. И настоящий русский батюшка. Хотя почему — был? Будем надеяться, жив и по-прежнему служит. Сколько ему сейчас — чуть за пятьдесят? Ерунда. При его-то здоровье и фактуре. Самый расцвет. Хорошо бы встретиться, поговорить. Вот кому бы точно с удовольствием исповедовался и от кого принял причастие — так это от него.
Хотя, наверное, и неправильно так думать. Или правильно? Есть же у людей духовники! Но это у тех, кто стремится. А я уж и не помню, когда в церкви был последний раз…
Вот и Ракитки.
Андрей зарулил на стоянку, выключил двигатель, вышел из машины и, машинально отметив время (двадцать три часа двенадцать минут), направился ко входу на кладбище.
И ворота, и калитка были уже закрыты. Что ж, всё правильно, нечего шастать по кладбищу ночами. Но ему — нужно. Он поискал глазами и обнаружил кнопку звонка.
Нажал, отпустил и снова нажал и отпустил.
Охранник появился быстро.
Будто специально сидел и ждал, когда я позвоню, подумал Сыскарь, прикуривая сигарету и глядя поверх огонька зажигалки на приближающуюся массивную фигуру.
— Чего трезвонишь? — с усталой ленцой осведомился охранник, подходя к калитке. — Кладбище закрыто, завтра приходи.
— Не могу завтра, — сказал Сыскарь. — Уезжаю. Надо сегодня. Да ты не волнуйся, командир, только с другом попрощаюсь. Минут десять-пятнадцать, не больше.
— Говорю же — закрыто! — повысил голос охранник.
— А ты открой, — усмехнулся Сыскарь и протянул сквозь прутья руку с зажатой между пальцами купюрой.
Подсвечивая дорогу неоднократно испытанным галогенным карманным фонариком (только сегодня поменял батарейки), Андрей быстро нашёл могилу Ивана.
Её уже слегка прибрали. Исчезли букеты увядших цветов, остались лишь два искусственных венка и табличка, на которой белой краской были выведены фамилия с именем отчеством и две даты — рождения и смерти.
— Ничего, Вань, — сказал Сыскарь. — Поставим тебе скоро нормальную оградку и памятник."
"Он выключил фонарик и спрятал его в карман лёгкой кожаной куртки (вечер был довольно прохладным), достал плоскую флягу с хорошим виски двенадцатилетней выдержки, огляделся, присел на металлическую перекладину ограды соседней могилы. Отвинтил крышку.
— Такие дела, Вань, — сказал. — Объяснился я со Светланой. Признался. И замуж позвал. Она согласилась.
