— Так теперь из-за того, что ты дурак набитый, — продолжила орать жена, — я должна вдовой жить? Тебе сам князь сказал воду приспособить для работы! Ты что, сильнее, чем река? Да если бы мой отец был таким дурнем, как ты, то голыми руками жернова бы ворочал!
— Да ты о чем говоришь-то? — голос Лотара сорвался, а в голове словно сверкнула молния. — Ты хочешь мельничным колесом молот поднимать?
— Водяное колесо может и молот поднимать, и мехи качать, и вообще все, что захочешь, — снисходительно посмотрела на него жена.
— Мне еще дед рассказывал, что в Арелате[24] с римских времен шестнадцать мельниц подряд стоят. А раньше в кузнях тяжелые молоты сила реки поднимала. Ты что, забыл, чья я дочь? Да я выросла на мельнице! Я там каждый гвоздь знаю.
— Святой Мартин, помоги мне! — прошептал Лотар. — Так вот о чем его светлость мне говорил, а я не слушал его. Воистину, гордыня — грех смертный. Покарал меня господь за это слепотой. Ведь у меня всё под самым носом было.
— Пойдем уже, горе мое, — смилостивилась Эльфрида.
— Пойдем, ужин на столе. Я и баню затопила. От тебя ведь несет, как от старого козла. Насквозь уже провонял кузней своей.
Она потянула его за руку, но сдвинуть могучую фигуру мужа не смогла. Да он и не заметил ее усилий. Глаза Лотара смотрели куда-то за горизонт. Он уже забыл и про ужин, и про баню, и про истосковавшуюся по мужской ласке красавицу жену. Его губы шевелились.
— Он же говорил, а я не слушал… Мягкое железо… Твердое железо… Пруты сварить, перекрутить, проковать… Металл будет упругим и точиться хорошо.
Только проковать послойно много раз, чтобы слои хорошенько перемешались… Да это же… Да быть того не может! Мягкое железо с твердым заедино! … В разогретом масле закалка… Не в воде… много мягче… Я же и, впрямь, дурак набитый! Помоги мне святой Мартин! Да я же теперь на всем свете самым знаменитым мастером стану!"
"— Да пойдем же домой, наконец! — умоляюще смотрела на мужа Эльфрида, а по ее румяным щекам от обиды потекли горькие слезы. Она знала этот взгляд.
Он означал, что ее муж не пойдет ужинать. И в баню он тоже не пойдет. Он пойдет в свою проклятую кузню и будет там колотить молотом, пока темнота не накроет город, а рассерженные люди не пригрозят поджечь его мастерскую, если он сейчас же не прекратит. И он опять придет домой, съест то, что она подаст ему, не почувствовав вкуса, а потом рухнет спать.
Девушка села на чурбак и горько заплакала. Не так, совсем не так представляла она свое замужество.
