Скажи хоть что-то, а то не отстанут, — тихим тревожным шепотом напутствовала ее Анна Николаевна, помогая подняться и дойти до двери.
Но как ни уговаривала ее сердобольная Анна Николаевна, Клавдия Михайловна и на втором допросе твердо стояла на том, что ничего не знает о царских драгоценностях. Мало ли что ей Анна Николаевна говорит, она и ошибаться может, а вот если Клавдия Михайловна все выдержит и ее мучители убедятся, что она совершенно ничего не знает, ее, может, не только на поселение, может, домой отпустят. И она молчала.
Терпела и молчала.
Дня через три ее из отдельной камеры перевели в общую, и Анну Николаевну она больше не увидела."
"— Тише, тише. Не вой так. Люди спят, — услышала Клавдия Михайловна над ухом чей-то грубоватый хриплый голос. — Терпи. Здесь все терпят.
Клавдия Михайловна замолчала, давясь слезами.
— Давно здесь?
— Не знаю. Пять дней, кажется. — Этот простой вопрос застал Клавдию Михайловну врасплох. Она уже сбилась со счета, сколько дней в тюрьме. Бог ведает, теперь она считала не дни, а допросы.
— Ну, ничего, ничего. Всему есть конец. И мукам нашим тоже, — горько вздохнула невидимая собеседница. — А к нам-то откуда? Раньше где сидела?
— Сперва в одиночной. — Разговор не уменьшал боль, но как-то отвлекал от нее, пробуждал в душе разумное, человеческое, то, что с таким усердием выбивали из нее на допросах. — Потом с женщиной одной, а теперь сюда вот притащили. Почему, как вы думаете? — с неожиданным испугом спросила Клавдия Михайловна, может, ее расстрелять хотят или вместе с другими женщинами отправить в лагерь.
— С женщиной, говоришь? — тем же хриплым шепотом поинтересовалась собеседница. — Что за женщина?
— Хорошая. Добрая. Она давно здесь сидит. Анна Николаевна зовут.
— Хорошая? В отдельной камере? — со злым смешком переспросила невидимая собеседница. — Подсадная.
Клавдия Михайловна заворочалась, силясь взглянуть на сказавшую эти слова, но не смогла, боль пронзила внутренности, да и глаз так заплыл — не взглянешь.
— Ну, чего заерзала? Подсадная она.
Обычное дело. Уговаривала небось во всем сознаться. Было?
— Было, — сквозь боль и досаду проговорила Клавдия Михайловна.
— Ну и что, сказала, что просили?
— Нет.
— Вот и правильно. Молчи и не верь никому, — одобрила ее обладательница хриплого шепота. — Никому не верь.
Они помолчали.
— А если к тебе подсадную засунули, видно, важная ты птица. Муж у тебя, что ль, шишка большая? А? Слышь? Чего замолкла, спишь, что ли, не слышишь?
Клавдия Михайловна слышала.
