Что делать, пришлось прилюдно распаковывать джинсы и прочее, а как иначе-то?
Впрочем, потом Лизавета сняла блузку, потому что не умела умыться так, чтобы не облиться.
Для умывания девочка налила воду из бочки в красивый керамический же кувшин, и поставила на лавку у окна, и вытащила керамический тазик — видимо, лить туда. Так и оказалось. Вода была холодной. Зубы чистили порошком из перламутровой коробочки, и щёточкой с перламутровой ручкой. Также Лизавете был предложен кусок приятно пахнущего чем-то цветочным полупрозрачного розового мыла.
— А если голову мыть, то что, тоже холодной водой? — спросила Лизавета после того, как вытерлась льняным полотенцем.
— Нет, зачем же холодной? — рассмеялась Аттилия. — Маги нагреют, сколько нужно, служки принесут. Вы скажите, если надо, я передам, всё сделают!
— Мне надо поговорить с кем-нибудь, кто здесь главный.
— Обязательно. Господин Астальдо велел сообщить, как вы проснётесь и будете готовы.
На стене нашлось и зеркало, большое, в рост, необыкновенно прозрачное.
В нём Лизавета увидела обычную себя — разве что без мешков под глазами, лицо ощутимо посвежело — видимо, после хорошего долгого сна. Все её восемьдесят килограммов на месте — на животе, на спине, на щеках, никуда не делись. Это она, сомнений нет. Сомнения были в окружающей её реальности.
И тут Лизавету как громом поразило — линзы же! Где её линзы?
Близорукость была особенностью, которую приходилось учитывать всю жизнь, Лизавета уже и не помнила, как это — смотреть и всё видеть.
Очки она носила с начальной школы, годам к шестнадцати — с толстенными стёклами в палец толщиной, от которых на щеках оставались продавленные полосы. Как только она заработала достаточно денег, так сразу же купила свои первые контактные линзы. Привыкание шло долго, полгода у неё то и дело текли слёзы, коллеги на работе посмеивались — нужно ли так над собой издеваться, но Лизавета упорно шла к своей цели — ходить без очков. И победила. Теперь очки оставались для дома, а наружу она выходила только в линзах.
Правда, в последние годы стал подкрадываться страшный зверь дальнозоркость, и это было смешно — дальнозоркой Лизавета была в линзах, а без ничего и в очках по-прежнему близорукой. Нет в жизни счастья, в общем."
"А теперь она смотрела на себя в зеркало — без линз и очков! — и отлично всё видела. Что с ней, в конце-то концов?
Волосы как вчера замотала твистером в дульку, так они оттуда и лохматились. Голову бы помыть, конечно.
