– Всех, Уильям Бах, забирает время! Не осталось больше никого, кроме меня, и даже единственного родного тебе человека ты пинаешь ногой, как бездомную собаку.
– Ма, я сказал, уходи! – крикнул Уильям. – Я не хочу с тобой сейчас разговаривать.
Юноша словно боялся, что доктор Браун что-нибудь узнает о нем такое, чего бы ему очень не хотелось, чтобы тот знал.
– Ты бы Мэри Бах тоже пнул ногой, Уильям?
У доктора Брауна чуть не выскочило сердце из груди от слов этой женщины. К его горлу подступил ком, который он никак не мог сглотнуть, как бы ни старался, а секундой позже произошло то, от чего ком буквально разорвался в горле, и глаза не верили происходящему.
Уильям Бах исчез из комнаты – стул у окна, на котором секундой ранее сидел юноша, был пуст.
Фредерик Браун уже мог говорить, но после увиденного он напрочь потерял дар речи и начал мысленно просить себя очнуться. Проснуться в комнате его дома, в котором последние дни было тепло и уютно, как никогда. Того дома, который был внутри, а не снаружи.
– Нет.
Ее бы ты не пнул, – сказала женщина, для которой исчезновение Уильяма было чем-то естественным и обыденным. На что она даже не обратила ни малейшего внимания, словно ее сын и не сидел на том месте у окна.
– А знаешь, почему ты не пнул бы Мэри, Уильям? Потому что она лучше меня и она – единственный человек, который нашел к тебе ключ. Если ты не видел меня двадцать лет, дорогой, то это не значит, что я не постарела за эти двадцать лет.
– Уильяма нет в этой комнате, Тереза, – вдруг сказал доктор Браун.
– Его не может не быть, он сейчас разговаривает со мной.
Эти слова повергли в шок доктора Брауна, весь мир буквально рушился на его глазах, весь хрупкий и картонный мир, который был огорожен бетонным толстым забором. Чтобы никто туда не пролез, чтобы никто не мог взглянуть…
Фредерик смотрел на свою маму и кое-что начинал в себе открывать. Отпирать некоторые засовы в темных подвалах своей души и пропускать в них дневной свет.
Доктор Браун на мгновение вспомнил лицо военного и его бешеные, дьявольские глаза.
Он вдруг начал чувствовать вокруг себя запах зверя.
– Что происходит, Тере… Скажите мне, пожалуйста, – дрожащими губами спросил ее сын Уильям, фотографии которого висели по всей палате. Он давно не видел своего отражения, от него всегда уносили любые зеркала…
Сорокалетний мужчина в белом докторском халате дрожал от холода и страха, на его глазах выступили слезы, а еще он обмочился в штаны.
– Я твоя мама, Уильям. Тереза Бах.
