Юноша никогда не служил в армии, а лишь взял романтичную историю знакомства его матери Терезы Бах с отцом и принял ее, как свою собственную.
Мэри подсказала Уильяму профессию, единственную профессию на свете, которая могла помочь ему убить в себе аутиста, выстрелить ему прямо в сердце и навсегда похоронить в своем детстве – вместе с самим детством.
Мэри Бах – единственная женщина на свете, которую смог разглядеть мальчик-аутист среди бесцветного, бьющего током мира. Единственная муза, которая не отвергла двадцатилетнего юношу, который дрожащими руками протянул цветной девушке листок бумаги, когда она сидела на скамье его двора и пила морковный сок.
Мэри Бах была дальней родственницей военного, которая однажды приехала в их город на поезде дальнего следования из другой страны и осталась в этом чужом городе навсегда. Двадцатилетний юноша, который был убежден, что пишет «поэмы» не он, а некий Ричард Ло – старик восьмидесяти лет, который страдает иногда провалами в памяти, протянул своими нежными мужскими руками лист бумаги Мэри и попросил ее прочесть его стих.
Стих назывался «Родимое пятно». Но Уильям, к сожалению, его не запомнил.
– А знаете что, доктор Браун, – послышался где-то впереди него знакомый голос. Человек, закрывший лицо руками, убрал ладони и увидел на стуле перед собой того двадцатилетнего юношу, который любил слушать музыку и не любил, когда его отвлекают от нее.
Того Уильяма, которого он не узнал однажды при встрече, и если бы не Тереза Бах и снег, то не узнал бы, наверное, никогда.
– Что? – спросил безымянный человек, у которого было имя.
– Я помню этот стих, Фре. Зачитать его вам?
Безымянный, некогда просто Фре, кивнул головой.
– «Я, когда увидел тебя, то понял, что не чувствую боли. Я не чувствую внутри военного, мамы, которая целует не больно, но делает больно тем, что не убивает ночью военного. Я когда посмотрел на тебя, то понял, что боли в тебе нет. В тебе нет его, нет ее и нет меня. В тебе есть ты, которая яркая и похожа на стих.
У тебя на шее родимое пятно, какое у меня на плече левой руки. Мое пятно некрасивое, в отличие от твоего пятна. Твое лицо красивее, чем красивое лицо мамы. Ты не военный, и в тебе нет тока, ты другая, потому что ток не трогает меня, когда ты смотришь в глаза. Ты моя, потому что я не боюсь, если ты потрогаешь…»
Безымянный плакал не оттого, что ему сейчас зачитали бессмысленный набор букв, а потому, что только что прочитали его.
