Рассказываю ему все Отец слушает, не перебивая:
— Свяжись с Власенко.
— Уже. Он здесь, разговаривает со следователем.
— Что Чернов?
— Тоже здесь. Сидит вздыхает. Не знает кого защищать.
— Мне приехать?
— Нет. Все нормально. Сами справимся.
— Если помощь потребуется — звони.
— Обязательно.
Вот и весь разговор. Коротко и по делу. И я знаю, что мои на моей стороне. Иначе и быть не может. Мы же семья, а в нормальных семьях все друг за друга горой.
Проходит пять минут, десять, полчаса. Я уже готов на танке и с гранатой в руках ломиться на амбразуры, но дверь кабинета открывается и на пороге появляется адвокат, следом за ним хмурый следователь:
— Поздравляю, можете забрать гражданку Чернову.
— Заберу, не сомневайся, — ворчу себе под нос и иду следом за ними.
Мы спускаемся на первый этаж, туда, где за решеткой виднеется узкий коридор с решетками временных камер.
— Ждите здесь, — отдает распоряжение следователь, а сам направляется к дежурному.
Меня крутит от нетерпения и от тревоги.
Как прошла для нее эта ночь? Лично я глаз не сомкнул и еле дождался утра.
Фантазия рисовала жуткие картины с допросами, побоями и дикими измывательствами. Что если ей подсадили в камеру бомжа-забулдыгу? Или шалаву обколотую? Или какого-нибудь отморозка? Если с ней или с ребенком что-то случится, я своими собственными руками всех закопаю.
Вскоре слышу шаги, и в коридоре появляется Ярослава в сопровождении дежурного.
Вопреки моим ожиданиям, она абсолютно спокойна и даже с румянцем на щеках. Улыбается при виде меня и тут же хмурится, завидев отца.
Девочка моя, бедная. Не представляю, что сейчас она чувствует…
Однако, у этой бедной девочки оказывается просто стальной хребет.
Она выходит из клетки, вся такая собранная, холодная. Глаза полыхают решимостью.
— Идем домой? — тяну ей руку.
— Сейчас пойдем, — Ярослава кивает, а потом обращается к инспектору, — я хочу написать заявление. На Чернову Ольгу Борисовну. За клевету, за оскорбление чести и достоинства, за дачу ложных показаний, за подставу, за инсценировку преступления.
Ее голос спокоен и тверд, во взгляде ни единого колебания. Ей тут же подсовывают лист бумаги и ручку, и она, не оглядываясь на нас, начинает писать. Жестко, отрывисто, хладнокровно. Я понимаю, что Ольге конец. Яська теперь будет ее драть, пока шкура лохмотьями не слезет. Не отступит.
Я в очередной раз убеждаюсь, что Ярослава может долго терпеть и закрывать глаза на откровенное свинство, но если принимает решение, то ее уже не свернуть.
