И всего одного друга. Настоящего. Того, в ком не раздумываясь бы увидел родную душу… если у них вообще здесь, на Седьмом Небе, имелась душа.
Миристаль. Его названная сестра.
— Тогда зачем? — спросила она.
Зачем? Хороший вопрос. Он уже отвечал на него тогда. В тот день, когда впервые обнажил меч против Небес и Земли. С тех пор ничего не изменилось.
Кроме того, что на сей раз он собирался дойти до конца.
— Однажды я услышал, — произнес он тихо, словно говорил сам с собой. — Что все, что обозримо, то не вечно.
Миристаль вздрогнула, а её взор ненадолго померк.
Да, чем дольше ты бредешь по тропам безымянного мира, тем тяжелее слышать сказанное, ибо в нем куда больше, чем может показаться на первый взгляд.
Эта фраза — как целая книга. Вот только чтобы перелистнуть в ней страницу, необходимо прожить год… затем второй, затем десять и, чем дальше ты листаешь, тем тяжелее тебе читать содержимое.
— Ты хочешь разрушить этот мир?
— До самого основания, — кивнул он. — я уничтожу все, что является реальностью, Миристаль.
Я сотру все это в пыль. Так, чтобы даже памяти не осталось.
Она отшатнулась и прелестные ладони крепче сжали навершие копья.
— Но… зачем? Для чего?!
Для чего…
Он поднял взгляд к небу. Здесь, в саду звезд, на прелестнейшей из картин мироздания, оставался один изъян. Если здесь светили все звезды вселенной, то что тогда у них над головами?
Только тьма.
Такая же, что он носил на своих плечах дольше, чем мог вспомнить.
— Потому что только так я спасу нас.
— Спасешь? Спасешь как?! — не сдержала крика Миристаль.
— Уничтожив всех и вся?!
Она не понимала. И не могла понять. А он не мог ей рассказать. Стоит ему открыть рот. Произнести эти слова. И все начнется заново.
Будет построен сад. И звезды запылают холодным и безразличным к метаниям смертных светом. Откроются Врата и на мертвой земле вырастет дерево, из которого боги, смеха и забавы ради, создадут верного пса.
Тот будет послушно лаять и кусать тех, на кого ему укажут хозяева. Ничего не изменится.
Он так и не сможет её снова встретить.
Не сможет построить дом. Они не будут слышать смеха сына и дочери, играющих в саду. И то счастье, подаренное годами смертной жизни, так и останется очередным шрамом на его душе.
— Иногда, сестра моя, — прошептал он вглядываясь во тьму, накрывшую крыльями звездный сад. — жизнь страшнее смерть, а смерть милее свободы.
— Это слова мудреца?
— Наверное, — пожал он плечами. — но, я думаю, он сказал бы иначе. Как-нибудь, чтобы ты смогла понять.
