Каждый взмах его меча, каждый импульс мышц служили мгновенным ответом на движение противника. И не было ни меча, ни клыка, ни заклинания, что могли бы хотя бы коснуться края одежд генерала, окунувшегося в собственную стихию.
Взмах за взмахом, тело за телом, день за днем, год за годом, Хаджар перестал различать третье испытание от четвертого, ибо не знал, сколько прошло времени в этом не стихающем сражении. И как была высока гора черепов тех тел, что пали под его мечом.
Бесконечная битва?
Небеса видимо сошли сума, если думали, что это для него что-то новое.
Но все же, как бы ни была крепка воля генерала, он оставался лишь смертным.
Его тело превратилось в океан боли, где каждый мускул протестовал против непрекращающегося напряжения. Ледяным зимним туманом усталость касалась его костей, а ее холодные ласки грозили замедлить движения генерала, поставить неуемного смертного на колени.
Но Хаджар не поддавался этому томному чувству.
Он гнал себя вперед, подстегиваемый духом, необузданным, как бушующий в горах шторм.
Он сражался не только телом, но и всеми фибрами своего существа, каждым фрагментом своей беспокойной души.
Сражение превратилось в бесконечную волну, вихрь насилия, который грозил поглотить его. На смену каждому павшему врагу приходил другой, каждый из которых становился лишь сильнее, быстрее и безжалостнее. Не было видно ни конца, ни края потокам наступающего противника. И не появился на горизонте тот, что мог бы свалить генерала и разрушить ту гору, на которой он стоял.
Неопределенность, неясность границ испытания, непонимание того, сколько надо биться, сколько он уже бился и сколько впереди — вот что давило на сознание. Заставляло разум усомниться в разумности происходящего.
Но…
Его ведь звали Безумным не просто так. Если его новая реальность такова — битва, значит она — такова. И нет причин размышлять, что могло бы быть и чем все могло бы стать. Если только меч, кровь и собственное сердце.
И Хаджар не дрогнул.
Он не позволил отчаянию просочиться в свою душу. Вместо этого он стойко держался перед лицом неумолимых накатов.
И так пока мир опять не вернулся в норму.
Генерал лежал в позе эмбриона и все тело била мелкая дрожь. Он чувствовал, как силы покидали его. Просачивались песком из разбитых часов."
"— Все… еще… — хрипы и кровь, смешиваясь в какую-то бурую субстанцию, срывались с губ генерала.
