После того как кондуктор объявлял, что «дальше не пойдет», приходилось пересаживаться, ждать, а кое-где вылезать или даже прыгать на насыпь, если проходили поездные облавы где-нибудь в степи или в лесу. Об опасности предупреждали неожиданные скрипучие торможения, крики, вопли, выстрелы и топот на крышах, где, по случаю весеннего тепла, всегда сидели мешочники, прозванные «грачами».
В городах, если приходилось задерживаться, Нестор пытался найти собратьев по борьбе и вере, анархистов. И нередко находил.
Даже в Пензе, городе по тем временам относительно богатом, жившем еще по-старому, куда Нестора завели кривые дорожки. Именно там он уложил в свой полупустой чемоданчик, поверх бельишка да пары брошюр, полторы дюжины круглых румяных булочек, подарок местных соратников. «В Москве, – предупредили они, – собак едят».
Махно не поверил. Он помнил Москву семнадцатого: не может быть, чтобы за год все так переменилось. Брехня! Ну, Питер – понятно, кругом болота, а Москва всегда была сытой…
Здесь же, в Пензе, друзья помогли ему одеться по-рабочему: в телогрейку, промасленные штаны, на голову напялили кепку в масляных пятнах.
Еще не отмывшийся как следует от пароходного уголька, с темными морщинами, с мозолями на широких ладонях, гуляйпольский анархистский вождь приобрел самый надежный пропуск: облик настоящего пролетария.
Так он проехал до Рязани, пережив две проверки, и туманным ранним утром прибыл в Москву, которая только что, после переезда сюда из Петрограда ЦК большевиков и правительства, вновь, как до Петра, стала столицей, что Махно сразу и почувствовал.
До вокзала, которым заканчивалась Рязано-Уральская железная дорога, он даже дойти не смог…
Народу из вагонов вывалила тьма. Невыспавшиеся, злые, они сразу же потянулись вдоль высокого, сколоченного из свежего горбыля забора, который отсекал прибывших от соседних путей, от свободы.
Нестор медленно двигался в толпе, приглядываясь и прислушиваясь.
Выход на привокзальную площадь преграждали заградотрядчики с винтовками и револьверами. Просеивая сквозь узкий выход толпу, они время от времени оттесняли кого-то в сторону, в глухой «мешок», и там быстро и ловко обыскивали. А иных толкали в большущую, то и дело открывавшуюся и закрывавшуюся вокзальную дверь."
"Ну да, потертые сапоги, побитый чемоданчик, угольная пыль, вьевшаяся в мозоли, кепочка – все это хорошо.
