– Извините, но был вынужден давать этим… ну, коммунарам, читать… главным образом по животноводству…
Бровь Данилевского еще выше поползла вверх.
– Ну, было что-то вроде курсов по животноводству, ветеринарии, – совсем смутился Забродский. – Что оставалось делать? Заставили…
– Так и продолжайте, – посоветовал пан. – Хорошее дело! А я вот не додумался… Да-да, продолжайте! Занимайтесь с работниками. Образование необходимо.
– Слушаюсь! – обрадовался Забродский. – Только многие ушли.
– Кто без греха – вернется, – сказал Данилевский.
– Зато когда вся эта вакханалия кончится, у нас будут грамотные животноводы!
В залу вбежала Винцуся. По местным понятиям она уже была вполне взрослой девушкой, но сохранила детскую непосредственность и легкость движений.
– Папа, папа, я нашла комнату, в которой жил этот… Махно. Именно он. Там детские вещи. У него, оказывается, маленький ребеночек. Представляешь, у Махно – ребеночек!
– Археологическая находка! – улыбнулся Данилевский.
– Идем, я тебе все покажу! – Винцуся потянула отца за руку.
И тот последовал за дочерью.
В комнате, где жили Нестор и Настя, Данилевский с любопытством стал просматривать книги, а Винцуся – аккуратно складывать на столе детскую матерчатую обувку, рубашечки. Одну из рубашечек, искусно расшитую, рассматривала у окна.
– Как вышито! – восхитилась она. – Просто талантливо!.. Папа, а почему люди не могут жить все вместе, в мире? Ну, жил бы здесь этот Махно с ребеночком, с женой, работал бы, как все, а вечерами песни пел… вот как у Гоголя… Так хорошо, так славно!
Данилевский не отрывался от книги.
Это был томик прозы Лермонтова, похожий на тот, который Нестор многократно перечитывал в Бутырской тюрьме.
– К сожалению, доча, – ответил он, на секунду прервав чтение, – к сожалению, ему больше нравился не Гоголь, а бунтарь Михаил Лермонтов. Тут вот пометки самого Махно. «…Воля есть нравственная сила каждого существа, свободное стремление к созиданию или разрушению…» Очень любопытная пометочка!
– Неужели он… он читал такие книги? Он же необразованный!"
"– Представь себе, читал.
Наша российская тюрьма была великой школой. Школой революции, конечно.
В комнату ворвался вспотевший и улыбающийся исправник.
– Извините, шо без докладу, Иван Казимирович! Спешу отрапортовать! С Махно покончено! Хату спалили!..
– Как «покончено»? – спокойно спросил Данилевский, продолжая глядеть в книгу.
– Сам он сбежал, – несколько обескураженно продолжал Демьян Захарович. – И братья его тоже.
