Одна в возрасте и Рамира. И если первая смотрела на меня, сузив глаза и поджав губы, то Рамира смотрела прямо перед собой в тарелку. Она была напряжённой, будто в спину ей спицу вставили, и бледной. В тёмной, будто траурной одежде.
Что сказать… Я её понимала. И даже, если не учитывать ситуацию, чисто по-женски сочувствовала. Но так уж вышло у нас с ней – оказаться по разные стороны."
"Я села за стол, и мы принялись за еду в полной тишине. Только Петя иногда спрашивал, вкусно ли мне, но я напоминала жестом, что во время еды мы не болтаем.
– Благодарю, – закончив завтрак, я встала, взяла сына за руку, собрала наши с ним тарелки, и мы вышли из столовой под взгляды, полные презрения.
– Сайеда, я убрала бы, – к нам подбежала девушка и забрала тарелки.
– Мне не сложно, – улыбнулась я.
Мы с Петей отправились на прогулку. После завтрака прошло уже точно два часа, а за мной никто не пришёл, чтобы напомнить, что мой драгоценный час с собственным сыном подошёл к концу. Только лишь начальник охраны побеспокоил, чтобы я выполнила своё обещание и назвала имя того человека.
Что я и сделала.
Мы играли в песочнице, Петька смеялся, а моя душа пела. Мы снова были вместе. Рядом. Что ещё могло быть важнее?
Значит, я всё сделала правильно. Да, причинила боль Рамире и, скорее всего, снова Нафизу. Это плохо. Но иногда жизнь ставит нас перед выбором: мы или другие. И тогда боль неизбежна. И выбор неизбежен.
И свой я сделала верно.
Весь день мы с Петей провели вместе. Я наслаждалась каждой минутой, каждой его улыбкой, каждым объятием.
Не ушла даже, когда он днём уснул. Сидела рядом у кроватки и гладила его по голове, а потом взяла ручку и блокнот и записала свои эмоции. Когда-нибудь я закончу свою книгу, и мне было важно не упустить то, что я ощутила, сохранить свежесть этих чувств.
Уложив сына спать и пообещав, что утром мы снова обязательно встретимся, я вернулась в свою комнату. Приняла душ, переоделась и легла. Мне хотелось, чтобы ночь скорее пролетела, и я снова смогла бы встретиться с сыном.
Тревожное чувство, что завтра мне этого не дадут сделать, что запретят снова или опять ограничат встречи, царапалось в груди, но я старалась его не слушать.
Едва сон начал утаскивать меня, как я услышала щелчок двери.
Нафиз, мягко ступая, молча вошёл в комнату. Как и вчера, остановился напротив постели и замер. Но смотрел иначе. Без той саднящей боли, без ненависти. Можно было подумать, что в его взгляде пустота, но это было не так.
