Поднять руку на медведя для него было все равно, что обычному человеку – на родного брата, но его долг перед стаей был сильнее зарока.
«А медведь кружить начал, будто знал, что за ним идут, – продолжал Медведь. – А может, и вправду знал. Коли ручей ему попадался, так по нему шел, вверх или вниз, коли дерево упавшее или буреломник, то по стволам, по деревьям, а потом еще и скидку делал, как заяц, сажени на две. Много раз собаки след теряли. Хитрил, встрешник, следы путал. Вот выходим мы к холму, а след шел-шел, да и пропал, словно медведь оттуда на крыльях улетел.
Стали мы кружить, искать. Собаки скулят, тоже ничего понять не могут. Тут гляжу, мне Росомаха знаки подает: на склон показывает и руками, ну, словно копает. Я пригляделся: вижу, на склоне две сосны упавшие, а под ними яма и земля с листвой пополам свежая набросана. Это, видно, косолапый берлогу решил почистить. А под стволами, ну, словно бы шерсть шевелится…
Спустили собак, но они, ясное дело, в берлогу не полезли. И самим туда соваться не дело.
Попробовал я стрелой косолапого достать, да куда там, сидит, будто в крепости. Тогда велел я Росомахе факел сделать, а сам с рогатиной встал, шагах в двадцати от берлоги. Росомаха привязал к палке травы сухой пук, бересты, веток. Помочился на пук, как водится, с одного боку, запалил с другого, подошел поближе да и закинул это все в берлогу. Эдакой вони, чтобы и мочой, и горелым несло, ни один медведь не выдержит, хочет не хочет, а придется выходить. Швырнул Росомаха ему подарочек, а сам мне за спину кинулся.
Он за меня, а медведь – на меня. Взревел да выпрыгнул – я и глазом моргнуть не успел, как он уж тут как тут!
Принял я его хорошо: рожном под правое плечо, да он левой лапой махнул – рогатину у меня из рук и вышибло. Ладонь так отбил, что потом седьмицу болела. Хорошо, я вбок успел отскочить, да собачки подсобили – повисли у зверя на боках. Тут я у Росомахи копье выхватил и ткнул медведю под пах. Тогда только его и завалили. Потом, помню: сижу, отдышаться не могу, а собачки зверя, уже мертвого, треплют.
И два деревца[48] из него торчат. Уже когда шкуру сняли и тушу разделывали, оказалось, что рогатина моя до сердца достала и пополам его перерезала, а зверь еще драться лез. Вот какой это был медведь!»
Молодые вилькаи слушали, слишком хорошо представляя себя на месте тех неудалых отроков, что пошли медведю на обед, а Медведь-вожак вырастал в их глазах, будто Сыр-Матёр-Дуб, заборона белого света от чудищ из мрака.
