Отломила еще немного.
– Передай ему мою благодарность. Я бы не справилась без его помощи. Что было бы, если бы я не заметила тот испорченный символ?
– Ничего сверхъестественного. Заклинание бы сорвалось, тебя бы тряхануло как следует, меня бы не сочли оправданным.
– Погоди, – мне остро захотелось выпить еще. – Ректор сознательно подставила тебя?
– Тебя. Меня не сочли бы оправданным, но и обвинение не было бы доказано. Взяли бы под стражу, оставив в карцере университета до окончательного выяснения всех обстоятельств.
Все равно бы пришлось собирать ученый совет, который в конце концов решил бы, что нужно пригласить независимого специалиста. Пока спишутся, пока он приедет, пока одно-другое… Что за это время случилось бы с тобой, учитывая… – он осекся.
Да уж понятно, что. И я, кажется, догадываюсь, за что на меня так взъелись.
– Что ж, тогда я вдвойне благодарна профессору Стерри.
– Скажешь ему об этом сама. Я собираюсь попросить его все-таки дать тебе уроки чтения, письма и этикета. Думаю, он сделает нам такое одолжение.
– Кажется, он к тебе хорошо относится, – осторожно предположила я. Спрашивать напрямую, не друзья ли они, было неловко – да и слишком велика разница в возрасте для прочной дружбы.
– Нет, – Винсент ухмыльнулся. – Ему просто жаль потраченных на мою дрессировку сил.
Я недоуменно моргнула. Он снова широко улыбнулся, точно ситуация его забавляла.
– Профессор поймал меня за руку, когда я пытался срезать его кошелек на рынке. Старики обычно рассеянны, глуховаты – словом, я был уверен: легкая добыча.
И очень удивился, когда попался. А потом удивился еще сильнее, когда обнаружил, что просто выдернуть руку и удрать не вышло.
Интересно, значит, профессор некромантии когда-то промышлял, срезая кошельки? Хотя… подкидыш. Мое детство безоблачным не было, но, по крайней мере, голодать и ходить в обносках не доводилось. А ему наверняка – читала я про сиротские дома былых времен.
– Сколько тебе тогда было?
Винсент пожал плечами.
– Мне не потрудились сообщить, когда я родился, так что не знаю.
И к тому времени я уже давно жил на улице. Могу только сказать, что голос у меня переломался позже.
Голос у мальчиков ломается от тринадцати до пятнадцати, припомнила я и поинтересовалась:
– И что потом?
– Поняв, что не вырвусь, я схватился за нож – заполучить клеймо на лоб мне вовсе не хотелось. Ничего не вышло, конечно, досталось за все сразу, и когда я решил, что меня сейчас убьют, прорвался дар. – Он снова хмыкнул.
