Захар, конечно, не шипел и не рассыпался пеплом на свету, как какой-нибудь вампир, но чувствовал себя примерно так же некомфортно.
Хуже всего было на речке, куда Катю отпускали только вместе с Захаром. Маленький деревенский пруд уже к середине июля затягивало плотным ковром из кувшинок и ряски, зато в получасе ходьбы через поле с кукурузой и жиденький лесок текла отличная чистая речка. Катя сутками изводила Захар своим нытьем, пока он наконец не соглашался пойти с ней купаться, а после радостно скакала перед ним по тропинке между деревьями, невпопад напевая какой-нибудь попсовый мотивчик.
Захар купаться ненавидел. Он и раньше-то был не худеньким, а на бабушкиных пирогах совсем… расширился. Прямо как вселенная. Так что мысль о том, чтобы раздеться при всех, выставив на всеобщее обозрение свои складочки, была для него просто невыносима. Захар терпел на жаре, сколько мог, а потом уходил за камыши и плавал там прямо в футболке, распугивая уток, которые с сердитым кряканьем торопились убраться с дороги.
В воде он, кстати, чувствовал себя как рыба, но плавал – как бегемот.
Иногда Захар слышал, как Катя смеется вместе с другими ребятами. Видел, как она с воплем вбегает в воду, поднимая фонтаны брызг, или раскачивается на тарзанке, вытянув вперед длинные загорелые ноги. Он все замечал: как покрывается мурашками ее мокрая кожа, как краснеют от солнца щеки и облезает нос, как блестят глаза и губы, которые она постоянно облизывала кончиком языка, – но дистанцию сократить не мог.
Просто не понимал, как это делается! Смущенный своими чувствами к малолетке, он старательно отталкивал Катю подальше. Дразнил, обзывал тупицей, недовольно кривился. Но всегда незаметно был рядом, чтобы ее защитить.
Даже сшил ей купальный топ, потому что мальчишки постарше вовсю обсуждали ее «титьки», которые просвечивали сквозь мокрую футболку.
Даже сделал вид, что хочет изучать японский, и поехал в Павловск за книжками, когда у Катиной подруги детства погиб старший брат.
Одну-то ее на похороны не пустили бы."
"Двадцать восьмого августа они, загоревшие и обожравшиеся прощальными ватрушками, загрузили вещи в обратную электричку до Воронежа. Катя сначала плакала, махая друзьям в окно, потом переписывалась с кем-то, кому-то звонила, играла на телефоне в дурацкие игрушки, а Захар все это время набирался храбрости, но так и не набрался. Только на перроне вдруг схватил ее за руку и ляпнул:
– Уо сихуань ни[8].
