Янтарные листья с жилками вкрапленных и распластанных пауков падали бы им на стол, создавая божественный натюрморт с полупустым кувшином, надкусанными хачапури и ее телефоном с треснутым экраном, копирующим рисунок жилок на сентябрьских листьях. А потом он бы взял ее за руку и увез – черт побери, куда бы он ее увез? Славочка не ночевал в отельных номерах Москвы. Вот если бы в Праге, на Вацлавской площади, в той гостинице, где секретарша Сайгонского обычно бронировала ему номер. В эту комнату с окнами-бойницами, выходящими на шпиль соседнего храма, с тяжелым бронзово-медным ключом вместо пластиковой карты.
Да, он бы привел ее сюда, запер на этот средневековый ключ, повесил табличку don`t disturb минимум на три дня и обладал бы ею жадно, всецело, не спрашивая разрешения, не реагируя на ее желания, не думая о последствиях. И она бы впитывала его семя, как иссохшая земля поглощает долгожданный дождь, пока не напилась и не разомлела под вновь вышедшим солнцем.
Дверь приоткрылась, в комнату заглянула Дарья Сергеевна, за ней протиснулся взъерошенный Костик с бутылкой коньяка.
– Только не утомляй его, – прошептала мать. – Он весь горит.
Костик сел на край кровати и выдернул торчащий из Славочкиной подмышки градусник.
– Тридцать восемь и пять – баба ягодка опять, – констатировал Костик. – От тебя вполне можно отапливать филармонию. Ну или вокзал.
Славочка даже не пытался улыбнуться, у него пылали глаза, будто их подожгли спичкой вдоль роста ресниц.
– Я мудак, – тяжело выдавил он.
– Я не смог даже взглянуть на нее. Меня будто парализовало.
Костик знал историю вопроса. Славочка еще в студенчестве рассказал ему о болезни, и теперь, когда Дарья Сергеевна сообщила по телефону о новом всплеске, догадался, что встреча друга с некой Аськой состоялась вновь.
– Какие проблемы, поехали к ней вместе, как тогда к Машке. – Костик потряс коньяком. – Даже за бухлом бежать не надо. Одевайся!
– У нее муж, взрослые дети, на фиг я ей сперся. – Слова вылетали из сухого Славочкиного горла, как раскаленные угли.
– И потом, мама поставила условие: только через ее труп.
– Славец, ты серьезно? – ужаснулся Костик. – Труп твоей мамы будет живее, чем ты сейчас. Ты готов остаться развалиной с распухшими пальцами, только чтобы не расстраивать Дарью Сергеевну?
– Мама – мое все. Что ты можешь знать о любви к человеку, который кормил тебя своим молоком все сорок шесть лет. Ты – кукушонок, выброшенный из гнезда… – Славочка горько усмехнулся.
