Смысл жизни неожиданно вспыхнул в одном глазу виолончелиста, и он припал к Асиной руке губами, ударяя ей в нос крепким перегаром:
– Костик. В смысле… Константин Петрович. Ну-с, какую музыку ты любишь? – обратился он к Нике.
– Никакую.
– Тогда я сыграю Шопена. Если тебе понравится, будешь исполнять его в седьмом классе на экзамене.
Костик взял виолончель, подстроил лады и заплакал на ней мягким баритоном. У Аси подкатил комок к горлу. Божий дар всегда пробивал ее на слезы. Никуся прислонилась к закрытому пианино, подперла щеку пухленьким кулачком и заснула.
Очнулись все одновременно. Костик отложил инструмент и протянул смычок Никусе.
– Покажи мне, как я его держал?
– Вот так. – Ника взяла смычок, взъерошилась, согнулась, как Костик, и, закатив глаза, начала водить им по воздуху, копируя учителя в малейших движениях.
Ася с Костиком расхохотались.
– На сегодня все. Приходите в следующий раз. – Костик метнул искру, вновь целуя изящную Асину руку и пухлую Никину ладошку, которую она бесцеремонно подсунула ему под нос.
У Аси началась новая жизнь. Теперь она дважды в неделю по-черепашьи носила на своем хребте застегнутую в чопорный чехол побитую виолончель, которую Нике выдали из школьных запасников. Она полюбила этот инструмент какой-то поздней любовью седого монаха, заметившего из оконца своей кельи юную молочницу с босыми ногами. Она выходила из своего тела всякий раз, когда Никуся опускала смычок на струны и издавала рыдающее крещендо, «ля» или «ми» на одноименных струнах. Пока Константин Петрович учил ее только извлекать звук, и она делала это медитативно.
И, как казалось Асе, крайне мудро.
– У девочки странный талант, – поделился с ней Костик. – Она абсолютно неритмична, совершенно не способна интонировать, но… как она умеет плакать, как умеет передавать печаль! Мне и самому интересно, что из этого выйдет."
"У Костика с Никой сложился необъяснимый тандем. Они могли долго смотреть друг другу в глаза, могли мычать, могли водить рукой в воздухе, гладя несуществующего зверя, могли смеяться, а могли просто молча сидеть и смотреть в окно на осень, меняющую потертый дешевенький пуховик на роскошь светлого соболя.
– Что чувствуешь? – спрашивал ее Костик.
– Запах канифоли, – отвечала она бесхитростно.
– А еще?
– Меняется время.
– Что грядет?
– Зима.
– Зимой на вокзале очень холодно, – вздыхал Костик.
– Ты кого-то встречаешь на вокзале? – в такие минуты Ника обращалась к Константину Петровичу на «ты», к его изумлению, это было приятно.
