Все это время Паша левитановским голосом рассказывал ей историю России с того момента, как он впервые взвалил на плечо камеру, заряженную кинопленкой. Войны, стройки, парады, катастрофы, юбилеи вождей Паша наблюдал в черно-белый видоискатель на протяжении десятилетий. «Мир видел историю моими глазами», – любил говорить Градский и вылавливал из своего бесконечного архива новый эпизод, неизвестные подробности, остроумные детали. Ася с удовольствием слушала, полулежа на переднем сиденье и откинув голову назад.
Ее воображение раскрашивало Пашины рассказы диковинными цветами, запахами, прикосновеньями, порой такими реальными, что она вздрагивала от боли или заливалась хохотом. Периодически Пашино соло прерывали реплики водителя: «Бля-я, куда прешь!» или «Вот врешь же, Павел Аркадьич». Ася отряхивалась, приходила в себя, возвращалась в настоящее.
– Ну-с, Антон (Семен, Толян и т.д.), а вот и двухсотый километр. Остановите, батенька, проветримся, – говорил водителю Паша."
"Это была традиция Градского – оросить столбик каждых ста километров, потянуться и размяться.
Ася уходила в лесок, за кусток, водитель тулился между дверями машины. Паша гордо, без учета направления ветра и населенности трассы, метал на столб размашистую и упругую струю.
В этот раз Ася взяла с собой пожившего, из плюша и ваты, медведя, который был старичком еще в ее глубоком детстве. С пуговицей носа, перешитого сотни раз, умными блестящими глазами, коричневой с проплешинами спинкой и грязно-белым брюшком.
– Смотри, Паш, мишка – это наш образ. Он будет лежать на путях, а через него будут нестись поезда. И от их скорости он будет качаться как живой. И мы будем его рефренить на каждой отбивке…
– Давай так. Я спрячусь возле рельсов, через чапыжник, чертополох, будут крупно лететь колеса, а он на заднем плане, в расфокусе, а потом грохочет последний вагон, и я опять наезжаю на медведя…
– Давай… а потом я иду по рельсам, одни ноги, и поднимаю его, уношу с собой. Как память… он теперь не один, он не брошен, его помнят…
Глаза их горели, они перебивали друг друга, придумывали новые ходы, визжали, толкались, чертили кадр на песке, расставляли детали.
О, как часто Ася вспоминала эти моменты. Это было то счастье, которое она однажды испытывала с Андроном, то счастье, которое не имело ничего общего с любовью, сексуальностью, выгодой, предвкушением вкусного обеда. Творчество в чистом виде – вот что заводило ее больше всего в жизни.
