— Врешь и не краснеешь! В глаза мне врешь…
— А ваша жена про меня и маму гадости говорит! Постоянно…
— Не так уж она не права, — усмехнулся отец и покачал кулаком у моего лица. — Последний раз предлагаю: немедленно извинись. На колени встань! Умоляй, чтобы Ляйсат тебя простила!
— Не буду!
— Значит, я перед ней за тебя извинюсь, — вздохнул он и треснул меня по лицу кулаком.
У меня из глаз аж искры посыпались, голова мотнулась так сильно, что я на ногах не удержалась. Меня развернуло и впечатало лицом в дверь. Я сползла на пол.
Все онемело от вспыхнувшей боли. Изо рта даже слюни потекли с привкусом крови.
Перед глазами все плыло. Я плохо слышала, как бранился отец, с трудом понимала, что он подхватил меня, встряхнул и всматривался в лицо.
— Марш в кухню. Приложи к лицу лед. Приду через полчаса! — шикнул на меня. — Живее.
Я поползла наощупь. С трудом забилась в свободный угол на кухне. Тут все шкворчало, шипело. Приглашенные повара и поварята готовили во все руки.
Было жарко. Лед, который я приложила к лицу, таял быстро-быстро и стекал на праздничное платье, пачкая красивый бежевый атлас.
Еще и Галия, словно нарочно, запнулась на ровном месте и опрокинула на меня целый соусник с жидким маслом.
В таком состоянии я бы точно не смогла присутствовать на празднике.
Отец, заглянувший на кухню, увидел меня и смачно плюнул под ноги:
— Скройся! Чтобы я тебя не видел! Выглядишь, как будто в канаве год пролежала. Придется сказать, что ты заболела…
Глава 24
Камилла
Потом была долгая, бессонная ночь в худшей из гостевых комнат.
Отец вошел без стука под утро. Я слышала его шаги, слышала, как он щелкнул кнопкой выключателя и подошел к кровати.
Он на меня смотрел. Я лежала лицом к стене и боялась, внутри тряслась от липкого, удушающего страха. Раньше отец меня никогда и пальцем не трогал, а здесь ударил так, что вся половина лица горела, ныла, саднила ужасно сильно.
Отец смотрел на меня, и я не могла не чувствовать его взгляд.
Он скользил по моему лицу, волосам и открытым плечам, снова поднимался к лицу.
Секунды тянулись целую вечность.
Потом он наклонился, натянул одеяло повыше и вышел, тяжело вздохнув.
Не знаю, о чем он думал в те минуты, но я думала лишь о том, как бы навсегда покинуть стены отчего дома и никогда-никогда сюда больше не возвращаться.
Утром я изобразила покорность, с мачехой не сталкивалась. Отцу сказала, что Лорсанов потребовал от меня идеальной чистоты, наплела про сложный проект на учебе.
— А танцульки? — фыркнул отец.
