То, что иные «дачники» Романа побаиваются и уважают, ни о чем еще не свидетельствует. В конце концов, то, что произошло с Беком, – следствие жизни, которую выбрал сам Бек. Вот если бы оказалось, что Роман хоть каким-то боком имеет отношение к двум другим смертям, что он наследил на Короленко – разговор будет иной, собственно, и не разговор вовсе…
– Знаешь, за что ты на меня ощериваешься? – спросил Роман негромко. – Не за то, что я будто бы подавляю твою волю, – да боже упаси, подавишь твою волю, как же… Сама кого хочешь подавишь… У меня создалось впечатление, что ты чертовски боишься быть обыкновенной.
Взять да и простецки взвыть от удовольствия. Суперменшей тебе надо быть двадцать четыре часа в сутки… Вот и щетинишься.
– Ладно, психолог, – сказала она, усмехнувшись. – Разлей коньяк. Что там Волхович, он-то как щетинится?
– Плевать мне, как он щетинится, – отмахнулся Роман. – Ежели по большому счету, ваши с ним дела меня не касаются.
Ну зачем мне это надо? Конечно, если он вздумает тебе делать пакости, скажи. Найду способ утихомирить.
– Бог ты мой, какие мы влиятельные…
– Не в том дело. Кого-кого, а уж свою женщину я защитить обязан. Ты только не начинай опять, прекрасно понимаю, что ты в этом городе самая крутая… Но должно же быть что-то чисто человеческое?
– Ну, я, вообще-то, не уверена, будто я – твоя женщина, – сказала Даша.
– А защищаться сама привыкла. – Из-за чего Волхович у тебя на крючке?
Даша молча смотрела на него и улыбалась.
– Вопрос снимается, как политически незрелый, – сказал Роман весело. – А я у тебя не на крючке?
– Гоняла бы я с тобой в таком случае коньяки…
Пистолет неприятно оттягивал карман халата. Даша сердито вынула его и сунула в секретер.
– Я-то думал, вроде бы под подушку полагается, ежели классически…
Она промолчала.
Подумала, что сама себе противоречит: то считает его главной пружиной неведомого механизма, то пытается зациклиться на презумпции невиновности. Неужели только оттого, что готова стонать в его объятиях от неприкрытого звериного удовольствия? «Я не потеряла голову, – повторяла она, как заклинание, – я не потеряла голову, просто испытываю нечто, чего прежде не было, вот и весь сказ… Вот именно, не было.
