Если ты не в настроении, выставляй без церемоний, я ж на тебя сердиться совершенно не в состоянии, проклятье ты мое…
Майор невозмутимо принялся натягивать пуховик:
– Ну, я побежал, а то еще машину раскурочат, я ее на сигнализацию не ставил. Даш, а этих, в подъезде, мимоходом воспитаю, не беспокойся…
– Я вас умоляю, не надо, – сказал Роман. – Это мои, изволите ли видеть, охраннички, дергаются следом, положено им. Времена нынче беспокойные, вот и опасаются, только что в туалет не таскаются.
– Вот оно что, – успокоился майор.
– Тогда, конечно, не буду. Ну, я исчез, а ты, егоза, гостя не обижай, гость, знаешь ли, от бога…
– Хорошо, папочка, – сказала она тоном воспитанной девочки (но прямо-таки источавшим змеиный яд). – Постараюсь."
"Когда за майором звучно захлопнулась дверь, она спокойно скрестила руки на груди и уставилась на незваного гостя:
– Ты случайно не помнишь, кто там хуже татарина?
– Два татарина, наверно, – пожал плечами Роман. – Или – три. Даша, я безумно рад тебя видеть.
Хочешь, на колени встану?
– Хочу, – сказала она с вызовом.
Он, не чинясь, опустился на колени и, задрав голову, поинтересовался:
– Долго стоять? Чтобы не выгнала?
– Вставай, клоун, – фыркнула она со вздохом. – От тебя, я смотрю, не отделаешься…
– А ты хочешь отделаться? Ну, честно?
– Ты себя в самом деле полагаешь роковым соблазнителем?
– Ни капельки, – сказал он. – Вот ты себя полагаешь роковой красоткой? Нет? И правильно. Я тоже кто угодно, только не роковой соблазнитель.
Мужик, которого чертовски тянет к конкретной женщине, у которой прикосновение его руки, смею надеяться, омерзения не вызывает… Я тебе говорил, и еще раз повторю – не буду вкручивать про внезапно вспыхнувшую любовь и прочие красивости. Не те мы с тобой субъекты. Но вот в то, что мы двое – два осколочка гармонии, я твердо верю. Ведь не зря искра проскакивает, электрическая…
Даша не отстранилась, когда он притянул ее к себе. Немного погодя высвободилась, запахнула халат и, не глядя на него, сказала:
– Подожди, рюмки достану…
Расставляя на столике в своей комнате нехитрую утварь для легкой пьянки, она попыталась прислушаться к собственным ощущениям – и вынуждена была признать, что в душе царит полный сумбур.
В чем его обвинять, она пока решительно не представляла – не было полной уверенности, что он причастен к происходящему, то, что поведал Фрол, касается лишь самого Фрола и его компании, пусть специфически сводят специфические счеты.
