Прижал зубами нежную, словно шелковую кожу на затылке, под той самой копной волос, что так и не сумел заплести! Дать себе хоть это, чтоб дальше не зайти!
Стон Лэли громче, всем телом ощущает, как ее трясет, как вскидывает свои бедра вверх, стараясь плотнее к его телу прижаться… Тоже в него прорасти хочет, оплетая Захара стонами-побегами, как лозами дикого винограда, пробиваясь в его кожу и сведенные судорогой мышцы своими пальцами, трением тел, сковывая волю будто живыми, ластящимися к нему прядями, в которые зарылся лицом.
Шумно дышат оба, заглатывая воздух, пропитанный ароматом смешавшейся общей потребности!
Ударил языком по тарахтящему пульсу на тонкой шее, что так беззащитно подставлена его темному зверю на растерзание! И новая волна дрожи по обоим проходит. А руки уже жадно шарят по ее плечам, дразнят, гладят, спускаются ниже, обводя пальцами тонкие и хрупкие ребра, щекоча и возбуждая больше, пока губы и зубы так и не дают воли затылку любимой. Знает, ощущает, как от каждого прикосновения слишком алчных пальцев, от этого давления зубов и языка распаляется жар в ее животе.
Нет сил на контроль! Дышит так, будто и молекулы ее запаха не может пространству отдать. Языком и горлом затягивает в себя все более насыщенный, остро-пряный аромат страсти, растекающийся по мягким складкам трепетной влажностью. Сам уже добрался до этого потайного уголка, ненасытными руками! Гладит, придавливает, прижимает, играя с набухшей и чувствительной точкой, ловя, впитывая ее стоны, каждое движение и дрожь, все-все о Лэле рассказывающую!
И его член пульсирует, наливаясь кровью до твердости чертовых гор! В нее толкается, всем телом вдавливая в матрас!"
"— Захар! — сама голову запрокидывает, выгибая шею так, будто просит, чтоб укусил сильнее! Ну как ему с собой совладать?! Пометить, придавить зубами чувствительную точку над шейными позвонками.
Как дикие звери: показать, кто главенствует в ситуации, в чей власти сама ее жизнь!.
. Но без злости и агрессии! Все для ее удовольствия, защиты и безопасности! Лелея…
— Да, моя бесценная? — голос не напоминает уже ничего человеческого, сам это слышит. Будто камни осыпаются, срываясь с вершин. Надавил ладонью на живот, заставил больше выпятить ягодицы, чтобы еще глубже, до самого предела в ее сладкую, обжигающую влажность себя протолкнуть! Такую узкую, трепещущую, переплавляющую все в нем самим этим ощущением.
