Он откусил выпечку прямо с ее руки, и это напомнило Адалине о том, как они сидели на дереве в Аталасе и ели маковую булочку на двоих. От этих воспоминаний у нее потеплело в груди.
– Зачем ты ищешь Бернарда Этира? – прожевав, спросил Тристан. – Ты могла бы быть уже за тридевять земель от Стефана и строить новую жизнь.
Адалина вспомнила, как откровенно он рассказал о своей возлюбленной, и решила ответить тем же.
– Ты сказал, что в восемнадцать лет пытался кому-то что-то доказать. Мне почти двадцать один, и я никому из живущих ныне людей не хочу ничего доказывать.
Но мне отчаянно хочется найти подтверждение того, что я была нужна тем, о чьей любви так грезила.
– Твои родители разве не любили тебя?
– Моя мама была… своеобразной женщиной. Она… – Адалина откусила от пирожка большой кусок, пытаясь отложить признание, которое царапало горло изнутри.
– Что она? – надавил Тристан, когда молчание затянулось.
Адалина тяжело вздохнула. Она не знала, как все объяснить, не раскрывая правды, которая могла ее погубить.
– Она ревновала ко мне своего любовника.
– Не поделишься, кем был ее любовник?
Судя по тону, Тристан и сам понимал, что этот секрет Адалина не раскроет. Не потому, что боялась довериться, а потому, что не готова была выложить правду, разрушившую всю ее жизнь.
– Нет. По крайней мере, не сейчас.
Тристан задумчиво кивнул и вытащил из кармана жилетки маленькую фляжку.
– Этот человек, скажем так, вертелся в высших кругах, а когда мне исполнилось шестнадцать, стал проявлять интерес.
– Адалина тщательно подбирала слова, чувствуя себя так, будто угодила в змеиное гнездо: одно неверное движение – и смерть неминуема. – Мама уже тогда состояла с ним в запретных отношениях и сразу заметила его симпатию. С тех пор она стала видеть во мне главную соперницу. Она все реже выводила меня в свет, а если мне и позволялось посетить бал или званый ужин, то меня вульгарно красили, наряжали в нелепую одежду и заставляли либо помалкивать, либо строить из себя дуру. Лишь бы я не приглянулась ее любовнику.
– А твой отец? – спросил Тристан, не пытаясь скрыть негодование в голосе. – Твои сестра и брат?
– Отец был слишком занят делами. У Эстель и без меня проблем хватало, а Эмиль… – Адалина грустно улыбнулась. – Он поддерживал меня как мог, но из-за мягкого нрава был не в силах дать отпор нашей властной матушке.
Тристан грубо выругался себе под нос, а потом с презрением произнес:
– Нет никого хуже женщины, променявшей родного ребенка на мужской хрен.
