Вырваться из железных пут нереально. Голое тело холодит ледяной бетон.
Попытался сориентироваться, осмотреться. Но что уловишь в полумраке подвала? Только запахи. Воняло одновременно сыростью и чем-то жарким.
Сева скосил глаза, увидел – в углу пылает жаровня. На ее краю – стальные щипцы.
Почему-то не испугался. Решил: щипцы здесь для антуража. Подумал:
«Когда пугают – это хорошо. Значит, сразу убивать не будет, мы сначала поговорим».
Но в следующую секунду Томский, не целясь и не колеблясь, вонзил ему нож в обнаженное плечо.
Сева заметался, захрипел. Боль была оглушительной, но короткой. А дальше – дыхание перехватило от удушающего запаха крови.
Жаркий, липкий поток защекотал потное тело.
Рана глубокая, все вокруг закачалось, задрожало. Кровь течет быстро и сильно. Легкие целы, удушья нет. Сейчас сознание начнет приятно мутиться… Не самая страшная смерть.
Сева перехватил взгляд Михаила – по-прежнему равнодушный, пустой. Деловитый.
Бывший партнер по бизнесу аккуратно положил нож на край жаровни.
Взял каминные щипцы. Ловко подхватил ими пылающее полено. Пугать, показывать не стал. Сразу накрепко прижал раскаленное дерево к Севиной ране.
В нос отвратительно ударило паленым. Боль рвала тело в клочья.
А Томский, спокойный и даже скучный, вернул полено в жаровню. Снова взял в руки нож.
Сева заметался в путах – загремели цепи, голова больно стукнулась о стену. Вот он, выход!
Акимов еще раз, со всего маху, ударил макушкой о камень. Лучше так.
Михаил увидел, нахмурился.
Отложил клинок. В углу подвала выступал из полумрака стеллаж. Томский отошел туда, вернулся с дрелью. Сверло – огромное, по металлу.
Севины глаза наполнились несусветным ужасом.
Но инструмент завизжал рядом – сначала возле одного виска, потом возле другого. Акимова обдало цементной пылью.
А дальше Томский извлек откуда-то круглую скобу с двумя железными ушками, прижал ко лбу своей жертвы, двумя шурупами закрепил на стене, вокруг лба. Действовал, будто заправский слесарь, хотя прежде гвоздя забить не умел.
Равнодушно объяснил пленнику:
– Чтобы ты мозг сам себе не вышиб. В мои планы это не входит.
Теперь Сева не мог пошевелиться вообще: голова прикреплена к стене накрепко.
А Томский аккуратно вернул на место шуруповерт и снова взял в руки нож.
«Дурак», – успел благодарно подумать Сева.
Приготовился вытерпеть еще одну, несусветную, но краткую боль, а потом – он потеряет сознание. Иначе быть не может. Человеческий организм милосерден.
