И отвернулся от нее к компьютеру, истинному своему богу.
– Это все, что ты хочешь мне сказать? – Она еле сдерживалась, чтобы не заплакать.
Томский посмотрел на нее холодным взглядом:
– Нет, не все. Прямо сейчас сходи в банк. В любой. И открой счет на свое имя. Реквизиты дашь мне. Я пару игрушек написал, гонорары будут капать туда. Если тебе что надо – шмотки, бриллианты – покупай без вопросов. Остальное снимай и приноси мне.
– Томский, – прищурилась она, – а тебя мама в детстве не научила говорить слово «пожалуйста»?
– Я лучше буду тебе платить, – пожал плечами он.
– За приют и помощь. А также за то, что ты не будешь требовать от меня соблюдения правил хорошего тона. Двадцать тысяч в месяц в твердой валюте тебя устроит?
Да, Мишка никогда не был жадным. Потому Настя и вцепилась в него – много лет назад. Но тогда она мечтала лишь о материальных благах. Ей казалось, что ни капельки она Томского – хилого таланта! – не любит. А вот сейчас настолько хотелось, чтобы он ее поцеловал…
Но просить, чтобы Миша приласкал ее – сейчас! – Кондрашова не рискнула.
Лишь грустно произнесла:
– Да, Миша. Двадцать тысяч меня устроит.
Он сбросил зарплату ей на карточку в тот же день.
Но очень долго не требовал от нее ничего. Просто жил в ее квартире. Никаких поручений не давал, пристать не пытался. Задание дал единственное:
– Запишись на курсы по макияжу.
– Зачем? – опешила Настя. – Я прекрасно умею краситься."
"– Дура, – спокойно пригвоздил он. – Курсы профессионального макияжа. Мне нужно, чтобы ты могла полностью изменить свою внешность.
Это нам пригодится.
Насте совсем не понравилось поручение Томского. Но она его безропотно выполнила. Хорошо хоть, учиться оказалось интересно. И повод появился: вырываться из зловещей – благодаря постоянному присутствию Томского – квартиры.
Впрочем, из кабинета Михаил почти не вылезал – только в туалет и очень изредка в душ. Еду Настя ему ставила под дверь.
Но как-то в августе, ранним утром, когда Кондрашова крепко спала, Томский внезапно ворвался в ее спальню, принялся трясти за плечо.
Она села на постели, со страхом взглянула. Бледное, перекошенное лицо, глаза горят странным блеском, рот дергается.
– Миша, что случилось? – ахнула Кондрашова.
А он вдруг нырнул в ее постель. Ледяной, весь дрожит. Настя инстинктивно прижалась к нему, пробормотала:
– Давай я тебя погрею!
Но он отстранился – резко, как от врага. Стянул с нее одеяло, завернулся в него. Укутался с головой, только глаза сумасшедшим блеском сверкают.
