Санитар немедленно подскочил, поднял его с земли – легко, словно пушинку. Поволок в корпус.
Настя осталась в парке. Михаил пытался упираться, насколько это было возможно в дюжих лапищах санитара. Вопил:
– Настя! Не уходи! Не бросай меня!
С ужасом понимал: он не может остановить поток слез. И ноги сами собой топают, как у ребенка в истерике. И даже речь непонятным образом превратилась в картавую:
– Не бласай, не бласай! Позалуста!
Константин-какой-то (Миша снова забыл его отчество) уже бежал навстречу, на ходу отдавал указания медбрату:
– Укол готовь, быстро!
– Нет, нет! Не колите! Позалуста! Я боюсь!
Причем мозг – очень здраво, очень трезво – осознавал: «Дьявол, что за бред я несу! Почему я не могу сказать нормально: «Хватит меня закалывать! Я здоров! Я почти все вспомнил! Сам!»
Но язык не повиновался, продолжал нести чушь:
– Не делайте мне больно! Помогите! Мама, мамочка!
Рыдал, бился, пытался царапать – сначала санитара, потом себя.
А в голове, будто метроном, стучало: «Я не убивал! Не убивал! Не убивал!»"
"И повторяло, монотонно, навязчиво – до тех пор, пока после укола он не провалился в тяжелую мглу.
* * *Михаил проспал почти сутки и на следующее утро проснулся совсем разбитым. В голове туман. А еще – дикий страх. Что-то случилось вчера. Что-то очень плохое случи…
Он рывком сел на постели. Пробормотал: «Я убил свою дочь».
Нет. Даже если он псих, тяжелый, неизлечимый, подобное все равно невозможно.
В голове шумело, руки дрожали. Вчерашнее лекарство его оглушило, притупило боль.
Однако воспоминаний не стерло. И мозаика продолжала складываться – все быстрее, все отчетливее… Он чувствовал себя реставратором. В его мастерской – картина. Нужно установить ее подлинного автора. И вот он снимает с нее век за веком, слой за слоем, пока не проступает самое первое, истинное изображение.
Его девочки пошли в Большой театр и оттуда не вернулись. Похититель позвонил ему той же ночью. Михаил и голос вспомнил: глумливый, женственный. Прибаутки, хиханьки. И требование: пять миллионов долларов.
Севка – его друг и партнер по бизнесу – уговаривал идти в полицию. Или своими силами разбираться.
Перечислял тех, кто мог похитить. Убеждал: если платишь, заложников все равно убивают. Чтобы свидетелей не оставлять.
Но Михаил его не послушал. Поступил по-своему. И ошибся.
А дальше случилось нечто нелепое, странное.
Томский никак не мог вспомнить. В отчаянии со всей силы укусил себя за руку. Потекла кровь.
– Придурок, – приговорил сосед по койке.
