А если сейчас можно было бы видеть всех магов, наблюдающих за процессом, то там ещё и слышались недоумённые вопросы в стиле: жаль мальчика, но причём тут Дамблдор?
— Простите? Я не ослышался? В чулане? В чулане, предназначенном для различного хозяйственного инвентаря и имеющем размеры метр на метр с копейкой? Проще говоря, это чуть увеличенный встроенный шкаф? Уважаемое собрание, уважаемый Суд, обратите внимание, что первое пригласительное письмо в школу Чародейства и Волшебства Хогвартс… — даст Штайн вытащил из своей папки то самое злополучное письмо, которое было измято и разорвано Верноном Дурслем и беспечно выброшено в мусорное ведро, а не в камин, как последующие, и продемонстрировал его всем желающим.
Это сразу же было отражено на огромных экранах, — …адресовано предельно точно: Графство Суррей, город Литлл-Уингинг, Тисовая улица, дом 4, чулан под лестницей, мистеру Гарри Д. Поттеру.
Гарри пожал плечами.
— Ну-у-у-у… Там было не так уж и плохо. Правда, с обратной стороны лестницы на второй этаж дома, которая образовывала в этом чулане потолок, постоянно сыпалась труха, опилки и пыль, и не было света… но мне вполне хватало места, если свернуться клубочком на полу.
— Клубочком на полу, — пробормотал даст Штайн, но настолько отчётливо это прозвучало в потрясении застывших слушателей. — То есть там было настолько тесно, что нормальную кровать или какую-никакую тахту, на крайний случай, поставить было некуда?
— Кровать? Тахту? Мистер даст Штайн, я спал на так называемой полевой скатке: тощий матрац, не более толстая подушка и прохудившийся в нескольких местах плед, которые можно было свернуть на световой день аккуратной стопкой, которая занимала места не больше шляпной коробки.
— Я вижу, что мистер Дамблдор, подсудимый, усиленно что-то хочет нам сказать? — ухмыльнулся даст Штайн, оборачиваясь к клетке, где Дамблдор уже пару минут как разевал рот, уподобляясь рыбе выброшенной на берег.
Дабы избежать выкрикиваний с мест, склок и перебранок, и беспорядка, совершенно не нужных в суде, на трибуны вольных слушателей накладывались особые чары, которые не то чтобы не позволяли разговаривать вообще, но и при превышении шума выше дозволенного «глухого ропота», автомагически накладывали «Силенцио» на весь «кричащий» сектор.
А подсудимый и вовсе, пока ему не предоставят слово, ничего не мог сказать, дабы не прерывать своими выкриками и прочими нарушениями допрос свидетелей.
