Я ожидала этого, как и наказание за непослушание, но по другому было нельзя. Когда отойдет, сам поймет.
Он подходит ко мне вплотную, зажимая, сминая, подавляя. На языке вертится заветный вопрос, но так и не решаюсь задать его. Слишком безумный взгляд, слишком бездушные касания.
Лука поворачивает меня лицом к дивану, рывком хватая за волосы и наклоняя вниз, ставя на четвереньки, шурша ремнём.
— Это был последний раз, когда ты вмешивалась в мои дела.
Плавлюсь в его руках и теряю волю. Во-первых, боюсь его, он не ударит меня, не причинит физическую боль, но может отправить подальше от себя, наказать.
Для меня это страшнее всего, оказаться в дали, не чувствовать его силы рядом с собой, не питаться ей. Во вторых, от одного его вида и гипнотического взгляда схожу с ума, возбуждаюсь, как потерянная, низменная женщина.
Пять минут назад воинственно настроилась противостоять, не дать ему прогнуть себя, но сейчас ощущая его громадные руки, способные погнуть железо, уже не чувствую себя так уверено. Дрожу."
"— Я знаю что ты чувствуешь…
— Не знаешь.
— треск джинсовой ткани оповещает меня, что у меня больше нет джинс. Они лежат лоскутами ткани на моих икрах. От его напора меня защищает только тонкая ткань трусов, но это еще та защита. Эта крепость долго не продержится. Даже от его глаз не укроет. Он накрывает ягодицы рукой, сжимает и шлепает. Больно. Звонко. Возбуждающе.
Прикусываю губу и жмурюсь. Он выпускает пар, он злится на меня. На ягодицы снова и снова опускается тяжелая горячая ладонь. Это заводит и пугает одновременно.
Шлепки больше игривые, чем наказательные.
Пытаюсь увильнуть; кручу попой, но это его только подзадоривает.
— Ты же не тронул его? Вы говорили? — хочу поговорить с ним, узнать правду, выбросить из головы факт, что сейчас Лука мог убить единственных друзей. Это не может оставить меня даже в эту минуту, но только злю его больше. Может быть нужно было попробовать поговорить после, но сердце слишком сильно колотится.
Лука молча закидывает меня на плечо и несёт в спальню.
Ради приличия я стараюсь дергать руками и ногами, хотя по опыту уже знаю, что мои удары не сильнее комариных укусов для него.
Он укладывает меня на кровать, избавляя от джинсовой ткани, раскладывая как ужин, скользя глазами по телу. В них голод и толика грусти, он не издаёт ни слова.
Я упираюсь стопой о его грудь, не давая склониться ко мне, не отталкиваю, но удерживая на расстоянии. Он сжимает руку на моей лодыжке. Крылья носа яростно подрагивают, а я сглатываю.
