Зная теперь о тебе все, я могу только удивляться, что она в тебе увидела!
У Яна судорожно сжалось горло, но он не пытался оправдать себя перед разгневанным дядей. Упершись руками по обе стороны окна, он смотрел в темноту, откровения Дункана тысячами молоточков стучали у него в мозгу, к ним присоединялось мучительное сознание вины за свою жестокость к Элизабет за последние несколько дней."
"Он видел ее такой, какой она была в Англии, – храброй и милой, и полной невинной страсти в его объятиях, и слышал ее вчерашние слова: «Вы сказали моему брату, что это было всего лишь ничего не значащее развлечение»; Ян видел ее стреляющей по мишени с грацией и умением, в то время как он высмеивал ее женихов.
Он видел ее на коленях среди травы, рассматривающей рисунки, изображающие его погибшую семью. «Мне так жаль», прошептала она, и ее чудесные глаза наполнились нежным сочувствием. Он вспомнил, как она плакала, прижавшись к нему, потому что ее прежде предали друзья.
В новом порыве раскаяния Ян вспомнил ее необыкновенную нежность и самозабвенную страсть вчера вечером.
Она заставляла его лишиться рассудка от страсти, а он после этого сказал: «Я избавлю нас обоих от ритуального предложения. О браке не может быть и речи – у меня кончились большие рубины и дорогие меха».
Он вспомнил и другие вещи, которые сказал еще раньше: «Почему, черт возьми, ваш дядя думает, что у меня есть желание жениться на вас?» «Мисс Камерон очень богатая молодая леди, Дункан». «Без сомнения, все комнаты в Хейвенхерсте устланы мехами и полны драгоценностей».
А она была слишком гордой, чтобы позволить ему думать иначе.
Обжигающий гнев на свою собственную слепоту и глупость охватил Яна. Он должен был знать – в ту же минуту, когда она начала говорить о том, как торгуется с лавочниками, – он, черт возьми, должен был понять! С самой первой минуты, как увидел Элизабет Камерон, он был слеп. Нет, возразил Ян себе с яростным отвращением к собственной персоне, в Англии он инстинктивно понял, что она была нежной и гордой, смелой и невинной… необыкновенной.
Он прекрасно знал, что Элизабет не была развращенной маленькой кокеткой, и все же позднее убедил себя в обратном, и затем так и обращался с ней – и она терпела это все время, пока была здесь! Элизабет позволяла ему говорить ей это, а затем пыталась оправдать его поведение, обвиняя себя в том, что в Англии вела себя как «бесстыдная кокетка»!
Горечь, подступившая к горлу, душила его, и он закрыл глаза.
