Скользнув ладонью по моей шее, собирает мурашки, ловит прерывистый выдох и зарывается пальцами мне в волосы. Сжимает их у корней и толкается всем телом ко мне. Сначала давление его лица ощущаю, а после, когда мои ладони беспомощно разъезжаются в стороны, натиск твердых мышц обжигает нежную кожу груди и до боли раздражает соски. Меня пронизывает острыми спицами вибрирующего удовольствия, и я содрогаюсь. А когда что-то подобное происходит с Тимуром, и я чувствую дрожь его большого сильного тела, меня рубит повторно.
Еще мощнее. Кажется, если бы Медведь не удерживал, выпрыгнула бы из кожи. — Ложись в кровать, — хрипота в его голосе будто физически задевает какие-то нервные окончания, и помимо мурашек все мелкие волоски дыбом встают.
Он проходит по моим плечам ладонями. То ли гладит, то ли согревает стянутую дрожью кожу. Я изворачиваюсь инстинктивно. Моя верхняя оболочка рядом с ним словно истончается и становится чересчур чувствительной.
Слишком остро и ярко ощущаю все эти прикосновения. Дышать неспособна. Сердце вновь заполняет безумной пульсацией всю грудную клетку.
Как же я секс переживу?
Но Тимур не позволяет мне больше медлить. Похоже, он теряет терпение. Подталкивает к кровати. Я заваливаюсь на нее. Из последних сил вжимаю ступни в край матраса и двигаюсь дальше, ускользая от Тихомирова. Но он быстро ловит и, резко стягивая с меня трусы, наваливается сверху.
Мои глаза расширяются на максимум.
Тимур в них беспрепятственно вторгается своим взглядом. И теперь я дрожу не только от физического взаимодействия, а и из-за эмоций, которые инстинктивно читаю в его одурманенных подавляющей страстью глазах. Слишком много их там… У него, конечно же, в отличие от меня, за эти четыре года было предостаточно секса, но сейчас Медведь будто опьянен мной лично. Одержимый. Голодный. И… в какой-то мере уязвимый.
— Не надо…
Хочу сказать, чтобы не выказывал таких чувств.
Не сдирал присохшие бинты. Не вскрывал старые раны.
Но он тяжело выдыхает, быстро раскрывает мои бедра и тотчас направляет внутрь меня член. Я на эмоциях вскрикиваю, а Тихомиров, ощутив обилие предательской влаги, воспринимает ее как красноречивое дозволение. Чувствую его нетерпение в каждом движении и в тяжелом обжигающем взгляде, и все равно оказываюсь неготовой к резкому толчку.
Он полностью заполняет меня и замирает.
