40
Птичка
Умывшись и выполнив ряд утренних гигиенических процедур, будто в трансе выхожу из ванной. На автомате одеваюсь и причесываюсь. Все еще не могу прийти в себя, когда в спальне появляется сонный и взлохмаченный Миша.
— Доброе утро, мамочка, — бормочет он и зевает. Я замираю. Рассматриваю его, будто пятнадцать минут назад все в этом мире изменилось. И он тоже. Сердце щемит и до боли сжимается. — Ты была права… Никто в моей ракушке не живет. Никогда у меня не будет домашнего питомца. А я так хотел… — уловив странное оцепенение, из которого я никак не могу вынырнуть, притормаживает неподалеку.
И зовет уже растерянно: — Мам…
Перед моими глазами в это мгновение уже проносятся кадры из прошлого: роды, крошечный малыш, наш первый контакт, кормление грудью, умилительное агуканье и улыбки, пронзительный плач, первые шаги… Вместе с этими воспоминаниями обрушиваются эмоции — страх, отчаяние, счастье, безграничная любовь, удушающая тоска…
— Мамочка?
— Да, — с трудом выхожу из застоя.
Прочищаю горло и вдыхаю, насколько могу, глубоко. — Я уже должна бежать в кухню. Ты со мной? Или к бабушке пойдешь?
— Пойду к бабушке. В восемь десять приду, — важно сообщает малыш. — Как папа.
Я гоню все мысли из головы. Стараюсь ни на чем не зацикливаться, но волнение усиливается.
— Хорошо, — выдыхаю едва слышно.
Отвожу Мишу к маме и несусь на кухню. Мало того, что опаздываю, так еще в это утро все из рук валится. Едва не плачу, когда подгорают сначала тосты, а потом и чертова гречневая каша.
Выключаю плиту и замираю, сжимая пальцами переносицу. Понимаю, что на грани нахожусь. Еще немного, и впаду в истерику, разряжусь слезами.
Мысленно считаю до десяти. При этом пытаюсь дышать глубоко и размеренно. Но изнутри меня уже колотит. И никак не удается все это обуздать. Нет, мне хочется забиться в какой-нибудь угол и заплакать.
— Полина, — голос Тихомирова действует на меня сейчас, как сигнальный залп.
Медленно отвожу руку от лица, смотрю на Тимура и взрываюсь.
— Это ты во всем виноват, — бросаюсь к нему с этими словами. Не помня себя, бью кулаками в грудь. — Зачем ты так сделал? Что теперь будет? Что? Что мне делать?
Если бы я была способна оценить хоть что-нибудь, кроме масштаба собственной катастрофы, то заметила бы, как Тихомиров приходит в растерянность. Лишь после долгой череды ударов и упреков отмирает и перехватывает мои руки, чтобы остановить.
